У меня есть заслуженные права, да и те могут отнять «гаишники».
Погода портилась очень быстро. Сначала небо затянуло серой пленкой, сквозь которую не может пробиться даже самый сильный солнечный луч. Потом откуда-то набежали тяжелые, набухшие, словно мешки под глазами, облака и принялся слабо накрапывать мелкий дождик.
Это был не летний дождь, который приносит прохладу, и под которым так здорово бегать по лужам и пускать бумажные кораблики. Дождь был осенним, холодным, колючим и кусачим. Он заставлял прохожих ускорить шаг, поплотнее укутаться в шарфы и поднять воротники пальто. А резкий ветер, пришедший вместе с дождем, жалил глаза и вызывал противные слезы, из-за которых ничего не было видно.
Ни магазина, куда иногда сворачивали прохожие. Ни старушку в ветхом пальто и с табличкой в сморщенных руках. Ни маленькую девочку в сиреневой дутой куртке, которая тоже держала в руках бумажку с забавной надписью.
Буквы, из которых были сложены слова, прыгали, плясали и словно жили своей жизнью. Было видно, что их написали второпях, когда времени совсем не оставалось, а рука, держащая обломанный карандаш, предательски дрожала, грозя обломать стержень, скрипя ползущий по бумаге. Но прохожие не замечали этой надписи. Как не замечали и девочку, которая с надеждой вглядывалась в хмурые лица, ожидая, когда хоть кто-нибудь обратит на неё внимание.
— Чего тут встала? А ну иди давай! — девочка вздрогнула, когда рядом с ней раздалось шипение. Слева, почти приблизив своё лицо к её лицу, стояла старуха в ветхом пальто. Её губы были поджаты, а в глазах полыхала злоба. — Клиентов пугаешь! Иди отсюда.
— Бабушка, но мне только хлебушка, — робко ответил ребенок, поднимая бумажку с надписью на уровень груди, словно стараясь таким образом защититься от злой старухи.
— С кем ты работаешь? Кто твой хозяин? А? — не унималась старая попрошайка. Она, вцепившись в плечо девочки, больно надавила пальцами, заставив ребенка тихонько ойкнуть. — Не вздумай орать!
— Я не знаю о чем вы, бабушка. Мне хлебушка только. Немного, — всхлипнула девочка. Старуха, тяжело вздохнув, отошла в сторонку, когда один из прохожих бросил в их сторону отсутствующий взгляд.
— Иди отсюда. Тут мое место, — злобно бросила она, возвращаясь под укрытие козырька, где дождь был бессилен.
— Мне хлебушка. Только и всего, — прошептал ребенок, поднимая мокрую бумажку выше. Но прохожие по-прежнему шли мимо, даже не взглянув на неё.
Дождь скоро кончился, уступив место противному холоду, от которого ноют кости, а в горле начинает першить. Девочка дрожала, крепко сжимая мокрый листок замерзшими пальцами, пританцовывала на месте, но не уходила, каждый раз повторяя свою просьбу, когда рядом с ней проходил очередной прохожий. Старуха, буравя ребенка злым взглядом, что-то ворчала себе под нос и постоянно махала рукой, когда никто не видел. А девочка продолжала ждать.
Чуть позже к старухе подошла парочка хорошо одетых молодых ребят, которые без лишних разговоров сунули ей в руки пару мятых купюр, заставив широко улыбнуться беззубый рот попрошайки. Она моментально изменилась. Изменился её взгляд, в котором теперь сквозил стыд и жалость. Изменился голос, уступив место елейному шепоту, славящему Бога и тех, кто подал старухе деньги. Только руки не изменились. Они дрожали от жадности, пряча купюры в обширные карманы старого пальто. Ребята не замечали этого, зато все видела девочка, в чьей груди появилась надежда.
Она улыбнулась и вновь подняла бумажку, но ребята лишь рассмеялись и скрылись в теплом магазине, где нет ветра и холода, зато пахнет свежей выпечкой и копченой колбасой. Глаза ребенка заблестели, когда надежда разбилась, как хрустальный бокал, а в груди появился неприятный комочек. Девочка знала, что это говорят слезы, но держалась изо всех сил, чтобы не расплакаться. Дрожащим голосом она вновь принялась просить прохожих о сочувствии, но её никто не слышал, кроме старухи, чьи глаза снова стали злыми и холодными, как небо над головой.
— Дяденька. Дайте мне хлебушка, пожалуйста. Только хлебушка и все, — повторяла она, заглядывая в лицо очередного человека.
— Иди домой, — снисходительно отвечал прохожий, унося из магазина полные сумки продуктов, а мелочь сующий старухе. — А то я сам тебя к родителям отведу и расскажу, чем ты занимаешься.
— Дяденька. Мне… хлебушка. И все, — тихо просила девочка, вздрагивая, когда старуха ехидно смеялась, высыпая в урну мелочь, поданную ей прохожим.
— Иди отсюда, зараза! — шипела попрошайка, грозя ребенку сухим кулаком, и кротко улыбалась, когда ей снова подавали деньги. — Дай тебе Бог здоровья, сынок.
— Мне только хлебушка. Хоть кусочек, — повторяла девочка, дрожа на холодном ветру.
Она стояла час, два, потом три, но по-прежнему безрезультатно. Прохожие давали деньги старухе, а на ребенка никто не обращал внимания. Впрочем, даже старая попрошайка перестала грозить девочке кулаком, сосредоточившись на охмурении очередных людей.
Один из них, полный мужчина в черном пальто, задержался на минуту, а потом, раскрыв пакет, вытащил оттуда буханку хлеба и протянул её старухе. Злобой блеснули её глаза, а потом вновь вернулся лицемерный шепоток. Мужчина улыбнулся и, вздохнув, направился к припаркованной машине.
Старуха, дождавшись, когда он отъедет, в сердцах швырнула буханку в мусорное ведро и, воровато озираясь, отошла за угол, где принялась считать деньги, собранные за время стояния возле магазина. Ослепленная блеском монет и хрустом купюр, она не заметила, как к урне подбегает девочка и, воровато озираясь, вытаскивает оттуда чуть испачканную и слегка влажную буханку белого хлеба, а потом и те монетки, что бросила туда старуха.
Попрошайка, увидев это, разразилась бранью и бросилась обратно, но девочки и след простыл. Только раз мелькнула в гуще прохожих сиреневая дутая куртка, да пропала, уступив место прежним хмурым прохожим, которые спешили по делам. Старуха сплюнула злой слюной на землю и, вернув на лицо выражение скорби и стыда, принялась ждать новых подаяний.
А девочка бежала к своему дому. Она торопилась, сжимая в руках влажную буханку хлеба и две дешевых сосиски, купленных на вытащенную из урны мелочь. Глаза ребенка блестели и в этот раз от радости. Надежда, разбившаяся хрустальным бокалом, вновь заиграла яркими искрами, даря тепло и счастье. Прохожие, недовольно цокая языками, уворачивались от ребенка, который ловко лавировал в людском потоке, крепко держа в руках хлеб. Но девочка их не замечала. Она бежала к дому, где её уже ждали.
В сухом подвале, между горячих труб и гудящих конструкций, лежала старая собака. Она изредка поднимала седую морду, принюхивалась и, тихо заскулив, снова укладывалась на сухую землю. Её глаза давно уже покрылись серой пленкой. Такой же серой, как и небо, которого она уже никогда не увидит.
Девочка, забежав в подвал, бросилась к собаке, а та, почуяв знакомый запах, слабо завиляла хвостом и лизнула руку ребенка горячим языком. Засмеявшись, девочка подвинула к себе старую пустую миску и, покрошив туда немного хлеба и сосисок, протянула это собаке. Собака, слабо виляя хвостом, слепо ткнулась в чашку и, почувствовав еду, принялась жадно её есть. Она глотала, почти не жуя хлеб, не замечала сосисок, и по-прежнему виляла хвостом, когда чувствовала, что её гладит по голове знакомая рука.
— Кушай, Снежа, кушай. Не торопись, — улыбалась девушка, гладя собаку по голове. — Там и сосиски есть. Вкусные? Тебе нравится?
Собака не отвечала. Это только в сказках собаки говорят, но её благодарное молчание было лучше всяких слов.
— Покушала? Умница, Снежа, — девочка налила в пустую миску воды из стоящей рядом бутылки и напоила слепую собаку. — Вечером я тоже принесу тебе хлебушек.
Собака не отвечала. Она осторожно лизнула руку ребенка и, вздохнув, положила голову на лапы. А девочка улыбалась, почесывая Снежу за ушком. Собака молчала, изредка виляя слабым хвостом. Но потом тихонько заворчала, когда в нос проникли другие запахи. В подвал вошел кто-то чужой.
— Это твое? — обернувшись, девочка увидела того самого мужчину в черном пальто, который отдал свой хлеб злой старухе. Он улыбался и держал в руках мокрый листок бумаги с забавной просьбой: «Снеже на хлебушек».
— Здравствуйте, дяденька. Да, моё, — тихо ответила девочка. Странно, но она не боялась незнакомца, хоть мама и говорила ей постоянно о том, что с незнакомцами нельзя разговаривать.
— Не пугайся. Я не причиню тебе зла.
— Почему вы дали тот хлеб бабушке, а не мне? — спросила девочка, прижимаясь к слепой собаке. Мужчина, подойдя ближе, опустился на корточки и протянул Снеже руку. Та, чуть понюхав, лизнула его пальцы и завиляла хвостом. — Ой, вы ей понравились.
— Да, вижу, — ответил мужчина. — А хлеб… Я хотел узнать, правда ли он тебе так нужен.
— Нужен, дяденька. Снежа уже старая. Она ничего не видит и отсюда не выходит. Я приношу ей хлебушек и воду, разговариваю с ней, играю. А когда меня мама не пускает на улицу, я плачу, потому что Снежа голодная. Кто ей еще хлебушка принесет кроме меня?
— Я могу, — тихо сказал мужчина, посмотрев девочке в глаза. — Если ты не против отдать её мне.
— Вы ей понравились, — хмыкнула девочка, а потом испуганно прижала собаку к себе. — Вы ведь не сделаете ей плохо? Не будете её бить?
— Нет, — улыбнулся мужчина. — Я буду о ней заботиться. У неё всегда будет свежий хлеб, сосиски и каша.
— Обещаете?
— Конечно.
— А как я узнаю, что вы не обманываете? — не успокаивалась девочка.
— Когда-нибудь узнаешь, — загадочно усмехнулся незнакомец, ласково прикасаясь к плечу девочки. Та улыбнулась в ответ.
— Хорошо, дяденька. Я вам верю. Я хотела узнать, правда ли вам нужна Снежа. Даже старая и слепая.
— Правда, — кивнул он.
— Она не против, — вздохнула девочка, прижавшись к собаке на прощание. Та, словно почувствовав это, лизнула руку ребенка и слабо заскулила. — Не плачь, Снежа. Этот дяденька тебя не бросит. Ой, а сколько время?
— Половина шестого, — ответил мужчина, взглянув на часы. — Тебе пора домой. Мама скоро придет с работы.
— Да. Обещайте, дяденька, что вы не бросите Снежу, — с вызовом сказала девочка. Мужчина улыбнулся, и она поняла без лишних слов, что он никогда не бросит слепую собаку. Она верила ему.
— Обещаю, — тихо произнес он.
Дождавшись, когда топот детских ножек затихнет, мужчина вздохнул и вновь присел на корточки рядом со слепой собакой. Он нахмурился, а затем медленно провел ладонью по её глазам. Серая пленка, которой они были укрыты давным-давно, исчезла, а хвост, слабый и вялый, вдруг завилял резко и энергично. Мужчина довольно улыбнулся и тихо рассмеялся, когда Снежа, слабо поскуливая, принялась кружиться вокруг него.
— Ты готова? — спросил он, а потом, задумчиво вздохнул. — Знаешь, Снежа. Дети всегда меня удивляют. Не попрошайки, которые выбрасывают хлеб в урну, не богачи, сулящие богатства, когда я прихожу за ними, не злодеи, орошающие пол крокодиловыми слезами, только увидев мою тень. А дети. Они наивны и добры. Они готовы мерзнуть на холоде, мокнуть под дождем, и подвергаться насмешкам за простой кусок хлеба для тех, кто им дорог. Их сердце, еще чистое и незапятнанное злом, заставляет меня удивляться. Как жаль, что не всем удается сохранить этот свет в себе. Но я всегда буду надеяться на лучшее. Ну что же. Пошли?
Собака не ответила. Это только в сказках собаки говорят, а Снежа просто шла за незнакомцем. Шла туда, где ярко светило теплое солнце, где не было холода и дождя. Была только надежда. Маленькая Надежда спасла её когда-то от голода и другая надежда сейчас вела её вперед. За странным мужчиной в черном пальто, которого так удивляют дети и их чистые сердца.
Ну до чего же жизнь прекрасна, удивительна…
Когда взять — выпить предварительно…
(Чего и сколько.)
у меня нормальный
распорядок дня
распорядок ночи
хуже у меня
В двадцать первом веке не нужно будет убивать сотни граждан, дабы заполучить желанную власть над массами, достаточно лишь купить телеканалы и с их помощью воспитать будущие поколения управляемых рабов.
Моя соседка пошла выбрасывать мусор и услышала писк. Заглянула в бак — а там три крошечных котенка. Глазки голубые — только открылись.
Вытащила, отнесла домой. Стала их из соски кормить, выхаживать. В первый день вроде ничего были котята, а потом разболелись.
Понесла в клинику. Врач сказал, сильно простужены. Уколы делали, таблетки. Соседка — человек небогатый, из-за кризиса работу потеряла. Но денег на котят не жалела. Только не помогло ничего. Слишком долго они были на холоде.
Кто-то выкинул, потому что не нужны. Кто-то подобрал, потому что живые. И тот — человек, и этот — человек. Но будто существа разной породы. Одни люди жалеют все, что живое. Другим — никакой разницы: выбросить на помойку старое пальто или ненужных котят.
Подругу мою задушили комнатные цветы. Она их рассаживает, поливает, создает условия, и их становится все больше и больше. Квартира маленькая, ставить цветы некуда. Я говорю, выкинь. Нет, она не может. Как, говорит, я их выкину. Они живые.
Мама другой подруги не может выкинуть кефирный гриб. Он так разросся, что производит кефир в промышленном количестве. От него надо оторвать кусочек и оставить — пусть вырабатывает грамм триста в день. Но куда девать ту часть гриба, что не нужна? Может быть, в унитаз? Да вы что! Ни в коем случае! Он же живой! Живой — это что-то святое. Для одних людей. Другие никакой святости не ощущают. Осенью они бросят на даче собаку, потому что она лает и ее неудобно держать в городе. А другие люди ее пожалеют, заберут себе в крошечную квартиру и будут носиться с ней до конца жизни.
Я не хочу сказать, что одни люди — хорошие, а другие — плохие. Я хочу сказать, что отношение к живому делит людей на два лагеря. И непонятно, почему одни — в первом лагере, где выбрасывают котят. А другие — во втором, где их подбирают.
Ответственное отношение к животным — не от ума и не от убеждений. С ним рождаются. Или оно есть, или его нет. Если его нет — ничего объяснить невозможно. Даже не надо пытаться. Лучше, наоборот, помалкивать.
Люди, которые выбрасывают котят, считают трепетное отношение к живому психическим отклонением. Поэтому люди, которые подбирают котят, скрывают его, как свою слабость.
Но есть фраза, по которой их легко опознать. Если человек говорит: «Мне совсем не жалко людей» — значит, он из того лагеря, где спасают котят.
Людей не жалко, потому что они сами виноваты в своих несчастьях и сами могут помочь себе. У людей есть руки, мозги, инструменты. У них есть права и рычаги. Они могут требовать и добиваться. А животные и растения не могут добиваться. Они беспомощны. Они даже таблетку не смогут проглотить самостоятельно, если заболеют.
Если человек говорит, что ему не жалко людей, — скорее всего у него четыре кошки и три собаки, все подобраны больными и несчастными.
Но если он скажет, что ему жалко людей, — вы вряд ли найдете у него дома больных старух, которых он приютил из жалости.
В этом и есть вся разница.
Однажды во время выступления одна журналистка спросила политика:
— Неужели Вам не приятно сознавать, что каждый раз, когда Вы выступаете с речью, зал забит битком?
На что Уинстон Черчилль ответил:
— Приятно, и даже очень, но каждый раз, когда я вижу полный зал, я не могу не думать о том, что, если бы я не произносил речь, а поднимался на эшафот, зрителей собралось бы вдвое больше.
Недавно я села в поезд.
В электричку. С толпой людей. А муж замешкался, пропускал кого-то, — электричка тронулась и уехала. Я уехала, а он остался на перроне, под осенним дождем, с очень растерянным лицом, совсем один. А я поехала с чужими людьми, в битком набитом вагоне. Ехать было недолго, минут пятнадцать. Но это были очень грустные пятнадцать минут. И в самых печальных и страшных снах мы вот так теряем тех, кого любим — только что был рядом, и вот — нету. И в слезах бегаем и ищем; уже почти нашли — но снова не можем найти. Маму в детстве, детей своих, любимых людей… Все происходит быстро и внезапно, раз — и двери закрываются. И кто-то уезжает, а кто-то остается на перроне, совсем один, и делает несколько бесполезных шагов вслед поезду. Потерять очень легко. И все ссоры и упреки покажутся мелкими; да что там! — вообще забудешь про них. И ничего нельзя сделать — поезд стучит колесами и едет все дальше и дальше. Поэтому надо больше любить и больше выражать свою любовь. И не читать о том, как надо и как должно быть — откуда им знать, чужим людям, как должно быть и как не должно? И как надо? Надо быть вместе. И надо вместе сесть в поезд — по возможности. Или на перроне вместе остаться, плевать на ушедшую электричку, их еще много будет. А близкого может не быть никогда. Только чужие люди, которых так много — и они такие чужие… Берегите любовь. Берегите близких. Не слишком спешите и не слишком мешкайте, будьте рядом — вот о чем я думаю.
А как должно быть — известно только Тому, кто все это создал: небо, звезды, деревья и нас. Создал такими, какими мы и должны быть. Любящими и нуждающимися в любви…
На протяжении своей жизни каждому человеку доводится споткнуться о свой «великий шанс». К несчастью, большинство из нас просто подымается,
Не Гyгли — сыграешь в Яндeкс!
От Гyгла до Яндeкса один клик!
Гyгл Яндeксу не товарищ, а коллега!
«Свет мой, Гyголка, скажи
Да всю правду доложи!
Ты ль на свете всех умнее?
Всех быстрее и точнее?»
Я у Гyгла спрашивал: «Где моя любимая?»
Гугл помигал лишь мне всплывающим окном.
Я спросил у Яндeкса: «Где моя любимая?»
Яндекс мне ответил — Знакомства-точка-ком!
Ярославский вокзал. Билетная касса. Небольшая, но очередь. Стою. Вдруг подходит женщина, чуть запыхавшаяся, ей надо что-то уточнить у кассирши. Она не лезет, не расталкивает людей, она вежливо просит. Дядька, который стоит передо мной, очень резко ей: «Куда прешь? Встань в очередь!». Она: «А что вы грубите, я же не…». Он перебивает сходу, он будто ждал этой минуты, будто праздник настал, разворачивается к ней: «А ты не лезь! Наглая морда такая! Ща вообще улетишь отсюда!»
Мерзкое, животное, мужское хамство. Женщина быстро уходит. Я говорю мерзавцу с улыбкой: «Давайте я оплачу ваш билет? Может, вам полегчает?». Он мрачно отворачивается, со мной рубиться ему неохота. А с теткой — наслаждение.
Да, наши мужчины — знатные бойцы. Когда перед ними «баба» — они на коне, они гарцуют и готовы ее растоптать.
Или, скажем, на дороге. Все знают, как наши мужчины относятся к женщинам за рулем. Для них это какая-то природная аномалия, они не могут с этим смириться. У нас и так на дорогах одни психопаты. Если в тебя чуть не врезался мужик — козел, да, но типа нормально, свой. Но если водителя чуть подрезала девушка — ей точно кирдык. Водила опустит стекло, он сделает жуткую морду, он выскажет ей всё одним духом. И ни одно из этих слов я не смогу тут привести из цензурных соображений.
Иногда мне кажется, что у половины наших мужчин не было матерей. Что они росли без ласки, где-то на зоне, что они вообще не знают, как надо общаться с женщиной. Для них есть лишь какое-то «бабье», которое существует только для того, чтобы портить им жизнь. Гнусные создания, крашеные враги.
Им лучше сидеть тихо, натянув платок до бровей, варить суп. Когда мужчине хочется секса — отдаваться быстро, ловко, безропотно. Это я вкратце формулирую общие мужские пожелания к женщинам. Уж я знаю, о чем говорю.
Милое такое отношение, гуманное. Спасибо, что не бьют.
А женщины, которые что-то себе позволяют, которые выпендриваются — про них мы тоже все знаем, все выскажем.
Женщина занимает высокий пост? Ну ясно, влезла через постель, иначе никак. Женщина высказывается о политике и экономике? Куда, дура, лезешь? А если за рулем хорошей машины едет миловидная девушка — ясно, «насосала». Никаких иных вариантов.
Допустить, что женщина может получить классное образование или заработать себе на машину сама — ну это же унизительно для нас, мы такое не можем допустить в мыслях.
Но еще у нас есть любимый мужской жанр: обсудить внешность известных женщин. Кто жирная, у кого лошадиное лицо, у кого носяра огромный. Ой, столько всего, глаза похмельные разбегаются. Мужики присели, судачат. Всех сословий и возрастов. Немало моих вполне приличных, вполне образованных друзей любят обсудить Марию Захарову, спикера нашего МИД. Не её выступления — а ее внешность. Прямо рады-радехоньки, даже ладошки потеют.
И тут я выскажу простую древнюю истину. Которую многие подзабыли. Есть вещи, которые мужчина не должен произносить на публике. Никак, ни при каких обстоятельствах. В частности, дурно и громко высказываться о женской внешности. Даже если эта женщина — крайне неприятный человек. Мне, допустим, не нравится Собчак, при всем уме и талантах. Мне неприятно слышать, что иногда говорит та же Мария Захарова. Язык нашей дипломатии она опустила ниже каблуков Елены Степаненко. Но обсуждать во всеуслышание ее волосы или проблемы с лицом — не годится, мужики. Нельзя. Вам нечем заняться? Идите на рыбалку, потягайте гантели или вешалку в прихожей повесьте уже. Влом? Понимаю, говорить мерзости гораздо веселее и проще.
Ладно, оставим гантели и вешалку, давайте про «поговорить». Можно же произносить и хорошее, не так ли? Но вспомните, когда вы последний раз говорили комплимент своей жене или подружке? Когда ухаживали? А потом — фух! — с нас сняли эту повинность, можно расслабиться. Мы не умеем и не хотим говорить комплименты. Иногда вымученно произносим на днях рождениях или корпоративах — в адрес начальницы.
Женщине нужны комплименты. Любые, самые простенькие, но очень нужны. Это для нее лучше всякого крема против морщин. Они не очень ждут от нас подарков, цветов, колечек, они вообще не самые требовательные. Они готовы простить, если мы забыли день свадьбы или где-то слонялись до глубокой ночи. Но, блин, хотя бы комплименты мы можем произносить? Безо всякого повода. И совсем не витиеватые. Что-то простое, мужское, горячее. «Ленка, какая ты у меня красотка!» или «Маш, у тебя самая лучшая задница в мире!»
Но вместо этого мы будем зудеть: суп пересолила, полы не помыла, маникюр дурацкий.
Мы очень фигово относимся к женщинам. И главная беда: они принимают это как должное. И кажется, тут никогда ничего не изменится.
Мы научились жить в разлуке, но оказалось что сложней жить рядом, принимая муки, от нелюбви твоей.
Вы не ищите смысла в жизни.
В жизни, которая нам дается,
многие жили при коммунизме,
и сегодня это им удается.
у каждого ребенка своя жизнь… каждая мать учит ребенка жить по своему… и только никто не знает всей правды, почему так происходит… почему один ребенок научился думать в первую очередь о родителях, братьях, сестрах, а другой только о себе… почему одному ребенку все разрешается, а другой должен спрашивать разрешения у родителей, чтобы взять покушать в холодильнике…