В присутствии других персон вы теряете чувство присутствия в своих действиях. И начинаете присутствовать не в своих действиях. а в чужих.
Еще хуже, что вы начинаете присутствовать в восприятии вас другими персонами. То есть становитесь озабочены тем, как они вас видят, как воспринимают, что о вас думают, и какое впечатление вы производите.
В результате вы начинаете смотреть на себя их глазами и, само собой, выходите из осознанности.
В цивилизованой Европе собаки отказываются выходить из дома на прогулку, если хозяева не надели на них поводок и намордник.
Меня обидеть может каждый, только извиниться не успевают…
Глупо думать, что время меняет людей.
Просто люди меняют со временем маски.
Одевают лишь ту, что сейчас им нужней,
А другие внутри прячут с некой опаской.
Так удобнее жить (кто-то умный решил!),
Хочешь людям казаться хорошим - и станешь,
Только он просчитался, чуть-чуть поспешил.
Жизнь мудрее людей. И ее не обманешь.
Можешь маски менять - каждый день или час,
Примерять на себе то одну, то все сразу,
И иметь даже двадцать еще про запас,
Но при этом ни стать Человеком ни разу.
Глупо думать, что время меняет людей.
Просто люди меняют со временем маски.
Перепробовать можно десятки ролей,
Только вряд ли хорошею будет развязка…
Светлана Чеколаева
Суетятся люди, ритм предновогодних буден, закружил.
Ожиданье чуда. Вера - счастье будет.
Хочется, чтоб новый - год счастливым был.
Есть в близости людей заветная черта…
Стремящиеся к ней-безумны,
А её достигшие--поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего моё
Не бьётся сердце под твоей рукою.
Когда человек научится радоваться всему без исключения… Считайте, что он познал Бога.
…Отдавать из изобилия, от внутренней полноты и щедрости. Ничего не ожидая взамен. Это зрелая позиция в отношении любви. Зрелая, взрослая, к которой стоит стремиться. В этой жизни мы все равно не станем полностью бескорыстными, так уж мир устроен. Но это то, к чему нам стоит стремиться. Отдавать и принимать любовь. Добровольно. Вместо того, чтобы заслуживать, выпрашивать, выторговывать
Когда в твоей душе наступит вечер,
И от тоски захочется завыть,
Придут к тебе на помощь люди-свечи,
Останутся развлечь и посветить.
Они придут не говорить, а слушать.
Придут сквозь зябкий дождь и слякоть луж
Согреть твою мятущуюся душу
Теплом своих горящих, ярких душ.
Им не впервой гостями быть твоими,
А будет нужно - явятся опять,
И темнота отступит перед ними,
Покорно уползая под кровать.
На стенах затанцуют чудо-тени,
Развеселив тебя немым кино,
Осенний вечер станет вдруг весенним,
И запоют цикады за окном.
Холодный ветер, нагулявшись вволю
В твоей душе, затихнет при луне.
И ты расскажешь о душевной боли,
О зависти, предательстве, вине.
Расскажешь все. Так говорят в горячке,
Когда терпеть становится невмочь,
И наготу души уже не прячут, -
И будет монолог длиною в ночь.
А люди-свечи будут молча слушать,
Светить собой и таять от огня,
Ведя твою измученную душу
Сквозь тьму в объятья будущего дня.
Проснется сердце вновь при теплом свете
Безмолвных, но внимательных гостей.
Прогнав унынье, разум станет светел,
И словно горы свалятся с плечей.
Муха может укусить - и даже больно - крупную лошадь, однако и тогда муха останется мухой, а лошадь - лошадью.
Отношения становятся счастливыми не потому, что люди так здорово ладят друг с другом, а потому, что они упорно преодолевают те моменты где они не ладят.
«.не грусти, все будет хорошо, ты просто не нашел еще самого нужного своего человека»,-сказал самый нужный человек"
Наиболее логичные люди уверены, что стакан наполовину ста, а наполовину кан.
Устало говорит, что дело вкуса, когда налет на сердце не прожег. Его широкий круг настолько узок, что, собственно, не круг, а так - кружок. Он не любитель пролетариата и держится подальше от богем. Но те, кто в теме, кто по жизни рядом, его не перепутают ни с кем. Он косности не любит толстокожей, слоновой кости, ыстетичных краг. Считает, что херней страдать негоже. В быту при этом сказочный дурак. Не водит броневик, не рвет аорты. Зато сказал - и все, впаял печать. И спас лицо, звереющее в морду, заставив пореветь и помолчать. Он заставляет сердце человечье омыться удручающей тоской. Его глаза, как плачущие свечи - за здравие сойдут, за упокой… От слов его незрячий прозревает, убогий критиканствовать спешит, хромой пегас - как лошадь ломовая. В стихах нагромождают этажи умело изощренные вопросы, а звучный ненаиграный напев легко спасает душу от фиброза. Ведь сам он, ни хрена не огрубев, упрямо видит мир чуток иначе: где пять углов, косится под шестым. И, даже по-вийоновски варнача, выносит приговоры запятым. Он точно знает: боги не горшени, с посредниками вечно бьет горшки. Не выбирает громких выражений, когда с небес звучит команда: Жги! Он за ночь выпивает море сплина - и тем его судьба предрешена, она горчит, как красная калина, как жизнь и смерть героя Шукшина. И время по теории Эйнштейна безумно ускоряет бойкий ямб. Он графоман практически идейный: скорей издохнет, чем пропустит штамп. Когда найдет украденную фразу в красивых строчках искренних друзей, он тихо ощущает как-то сразу, что выше низкой жизни этой всей. Что разучился быть словесным жмотом. Его талант - в душевной широте. На вы с попсой, бросает вызов модам. В походах сам и тактик, и стратег. И ржавчина планеты Железяка, и соль замаринованной Земли. Ему насрать, что с ним бывает всяко - да лишь бы строки ярче зацвели. В своей стихии он Великий Зодчий - заоблачные зАмки на века. Его ненорматив настолько сочен, как выход из немого тупика. Томится мир в его душевном тигле, десятки тысяч раз перекипев, чтоб все непосвященные постигли, насколько концентрирован напев. Он сам себе сосновый треугольник и параллелипед типа гроб. Его душа - танцующий раскольник. Ритм жизни - очевидный психотроп. Не может жить без этих грязных танцев, бессмыслицы разнузданного па. Его душа упертого спартанца твердит, что графомания - судьба. То мертвая вода, то вновь живая летит в глазницы с рыкающих уст. Он понимает: бывших не бывает… Родимый дом души - терновый куст. И вот он еженощно лезет в нору, хотя давно не верит чудесам, лирическому томному минору - он это начесать сумеет сам. Товарищ песня, луковое горе - все ауры не снимутся без слез. Певец парадоксальных категорий. Его строка - наотмашь и взахлест. К тому же графоман асоциален - он выговор, насмешка и укор, и сколько бы любовь ни отрицали, всегда найдет слова наперекор. Порой слепцом бывает востроглазым, умеет разозлиться и посметь, да так, что голос станет трубным гласом, затянет небо выдутая медь. И станет видно, свят ли тот, кто светел. И в ком натужный свет в натуре тьма. За все слова давным давно ответил вопросу не для среднего ума. Как говорится, не было б таланта - бездарность не для красного словца. Биндюжников полна его шаланда, ведь души прибегают на ловца, поскольку знают - с ним и в пьяном глюке подсмыслов в каждом слове на трактат. А сизый нос идейного - не флюгер, а полиграф блистательных цитат. Цена катренов - множество окурков. Он сам, как горстка пепла после них. Развенчивает квазидемиургов - героев старомодных ветхих книг. Он раскрывает тайны подворотен, дворов чудес и донной глубины, хотя и сам насвистывает вроде сметающей всю классику шпаны. Стихи - и наслажденье, и расплата, аттракцион кошмаров, страшный суд. Герои все душою - как мулаты: от бесов ангелицы их несут. А вспыхнет вдохновенье цветом мака - выпаривает верный опиат. Под ложечкой огонь. Терпи, бумага! Мозги и рвут, и мечут, и скрипят. Итог известен - вирш не эпохален, он слишком вечен, совершенно прост. Но где б его пегасы ни пахали - не портили, как водится, борозд. Сам на себе рисует обелиски. Он реквием, ходячий некролог, внушающий тревогу мирным близким, как взгляд без розоватых поволок. Провидцы смерть пророчат Карфагену - лишь он один оплакивает Рим. Нормальным людям служит аллергеном. Слезами душит.
Так вот и творим.