Напротив капеллы растёт одинокий дуб -
В нём прячется бог, если сводят его с ума
Воскресные гимны, летящие с алых губ
Вон той прихожанки, живущей на Сент-де-Бла.
Бог смотрит сквозь ветви, пытается вспомнить день
В который не пил он к полудню «Шато Нуво».
От старой капеллы ложится густая тень,
Бог смотрит на пальцы сквозь узких очков стекло.
Откуда приходит в ладони шальная дрожь,
Когда её голос стремится из Сент-Шапель
К осеннему небу, что сеет весенний дождь,
На голову бога, как самый простой елей?
Она повторяет: «мой бог, я люблю тебя»,
Он сходит с ума оттого, что он только бог.
Мужчины в капелле так жаждут её тепла -
Он знает об этом и с ними бывает строг.
Что может быть проще: вселиться наутро в плоть
Священника Жака, Эдмона, Ксавье, Анри…
На завтрак пить кофе, пшеничный доесть ломоть
Эльзасского хлеба, и в чёрном придти к ней в три.
Но будут ли гимны слетать с её алых губ,
И скажет ли после: «мой бог, я люблю тебя»?
Напротив капеллы растёт одинокий дуб,
Бог смотрит сквозь ветви на женщину с Сент-де-Бла.
Закрываешь глаза - и комната становится иной. Из темноты проступают иные предметы. Видишь: пропадает справа окно и его место занимает старый низкий шкаф красного дерева с изящной цветочной резьбой по краям, его ручки - это золотые лапы неведомых птиц с поджатыми когтями. Там висели когда-то твои чудесные французские платья. Если ты уходила надолго к реке - я открывал его, брал руками весь этот бархат и шёлк, и вдыхал аромат твоих духов и твой собственный невероятный запах. Мне не хватало тебя уже тогда, когда ты только переступала каменный стёртый порожек у витой чугунной калитки. Эта привычка сохранилась и сейчас. Только я не скрываю её от тебя больше. Прямо напротив - книжная полка, /если открыть глаза - на её месте будет всего лишь стена, но глаза закрыты/ а на ней те книги, которые я читал тебе по ночам, если ты не могла уснуть. Справа на столе - множество разноцветных флаконов из толстого, закалённого стекла. Там я хранил солнечный свет. Его не видно, но если открыть флакон поздним октябрьским вечером - ты почувствуешь прикосновение солнца.
В комоде у стены, в верхнем ящике - батистовые платки, на которых вышиты наши монограммы. Я никогда не доставал их оттуда - но память упорно хранит именно это видение. Иногда я пытаюсь вспомнить детали, события, других людей. Но всё покрыто пеленой тумана, даже лица моих отца и матери, сидящих у камина. Только ты звучишь в том мире чисто и ясно, как верхняя «до», прекрасно знающая, что всё начинается именно с неё.
Морская соль в ветре Нормандии пропитала мою рубашку, пока я не был дома - я снимаю её и чувствую твои ладони на своей спине, твои тонкие пальцы и острые коготки, опускающиеся вдоль моего позвоночника, слегка царапающие мою смуглую кожу. Слышу твой голос, тихо-тихо повторяющий моё имя.
Всё меняется… Но то, что держит меня в этом мире, вне зависимости от текущего в нём времени - это ты и тетрадь, которую я наполняю тобой, твоим запахом, цветами и богом. Он смеётся надо мной, гладит по голове, и в каждом веке выдаёт мне всё новые и новые мундиры. Один интереснее другого. Но моя война окончилась. Окончилась там, где последняя горячая пуля пробила тонкую ткань и моё сердце.
Теперь касаться этого пурпурного
флёр де лиса - моего сердца - я позволяю лишь тебе. Ты осторожна и легка, и совсем не меняешься со временем. В этом моё счастье и моя беда. Маятник качается, часы идут, скоро наступит осень и придёт время выпускать на волю солнечный свет из разноцветных флаконов. Когда ты касаешься меня - я тоже чувствую как разноцветен мир, как многомерен, как не страшно умирать утром, чтобы к вечеру снова вернуться домой. И мне хочется, чтобы в этом доме было всё, чего хочешь ты. Хочется чтобы ты была в нём счастлива не от того, что рядом есть я - а от того, что всё в нём создано ради простого чуда хранить друг друга и тех, кто любит нас и ещё придёт, гореть жарко и жадно до самого последнего серебра в волосах. До самого последнего завтрака с вот тем медным кофейником и позолоченным маленьким сливочником на кухне. Но это потом. А пока - в каком бы мире я не был, какие бы предметы не проступали в темноте - я жив, пока могу коснуться тебя в этой тьме, Элизабет.
Взаимность -
большая удобная чашка
неостывающего горячего.
Пьём из неё глоток за глотком,
и зверино-языческий след мой слизывая,
ты наслаждаешься,
просишь: «ещё, ещё»,
и уже не имеет значения,
что именно я заварил:
лепестково-цветочную свежесть
или антрацитово-чёрный терпкий,
будоражащий,
вяжущий крепко-накрепко -
тебе приятна любая горечь,
ты принимаешь любую тьму:
алкалоид, танин, адреналин, яд…
Не спааать!
Не спать ни с кем другим…
Я сегодня на счастье разбил ту чашку,
из которой цедил когда-то
свой несладкий
ядрёный
бессонный кофе
исключительно
в одиночку.
И я понял важнейшее: горше смерти только женщина, потому что она - сеть, и сердце ее - силки, руки ее - оковы.
А Тебе приходилось бывать дождем?
*Это когда плохая погода - ты.
Это когда у тебя голубая кровь.
Это - люди выщелкивают зонты,
спицами рассекая тебе бровь.
Это когда идешь - и не возвращайся.
Это когда не с тобой, а в тебе - плачут.
Навсегда. По-английски. И не прощайся.
Ты не такой, - морем, рекой,
значит…
Значит, ты понесёшь новую жизнь.
Струями, сверху. А может, и снизу тоже.
Это - падаешь-падаешь - удержись!
Или. никто. другой. никогда. не сможет.
Или никто другого и не захочет.
Ну-ка, давай: целуй, допивай - пойдем.
Ну, хорошо, одевайся, я жду. Короче,
видимо, ты достаточно заморочен.
Вижу, тебе приходилось
бывать
дождем.
Если 23 часа в сутки быть мудаком, люди начнут ценить тот единственный час, когда ты с ними человечен.
Есть огромное количество людей, считающих, что они сделаны не пальцем, но есть ещё большее количество тех, кто знает, чем именно они сделаны.
Она пишет очень редко и по ночам: «Как проходит лето, пора перестать молчать, я уехала на море, а он скучал, и у нас здесь фантастические закаты». Я смотрю на нее - гранат, бирюза, сандал, у меня вопросы, но разве я их задам, я же сталь и платина, острый больной скандал, грозовые неприрученные раскаты. Мир умножен на ноль, но равен обычно трем, мы живем грядущим бронзовым сентябрем, я хотела бы в город, где в пламени небоскреб - посмотреть на эти звезды ее глазами. Но о чем сказать, когда все слова пусты? Я желаю ей свободы и высоты, если есть над миром сказочные мосты - пусть она по ним приходит за чудесами.
Я смотрела на мир сердцем…
Это было не так давно.
Открывала души дверцу,
Если было друзьям темно…
Согревала своим светом,
Но как только мой свет гас,
Оглянусь - а вокруг нету
Никого… Никого из вас…
Я смотрела на мир сердцем.
Столько добрых вокруг лиц.
Так волшебно, не наглядеться
На полёт белоснежных птиц…
Мне казалось, что птицы - мысли,
Те, в которых ни грамма зла.
И когда человек завистлив -
Значит, просто не знал тепла…
Я смотрела на мир сердцем…
Доверяла, не глядя, всем.
Но от боли куда деться,
От предательств и от измен?
Так входили, не разуваясь,
Оставляя свой грязный след…
Я прощаю, не закрываюсь.
Я без сердца не вижу, нет…
Я смотрела на мир сердцем…
Так меня научил Бог.
Нужно греть, не желая греться…
И беречь тех, кто не берёг…
И встречая в других злое -
Нужно больше тепла отдать.
Для чего я живу и кто я,
Если я не смогу прощать?
Я смотрела на мир сердцем…
Если б разум руководил,
То любви моей разгореться
Не хватило бы просто сил…
Он добавил бы в чувства специй…
Опыт - перец, сомненья - соль…
Разум зряч, но в слепом сердце
Никогда не живёт любовь…
Ирина Самарина-Лабиринт, 2015
А с чего вы взяли, что сказки написаны для детей? Вы со снисходительным видом читаете детям сказки, про себя посмеиваясь наивности персонажей. Однако, авторы этих книг тихонько посмеиваются над вами. Ведь большинство людей так и не поняли, что сказки - это лишь аллегория нашей жизни, завуалированная от цензуры. Перечитайте их заново и вы многое поймёте.
Ты - моя Крепость.
Мой Дом, в котором тепло, приют моих самых
сильных надежд и слепой веры. Веры в тебя.
Я иду на ощупь, полагаясь лишь на свои
ощущения и чувства.
Иду к тебе. С тобой. Возле тебя.
Падая, спотыкаясь, поднимаясь.
Ты - Хранитель моего мира.
Который тысячи раз рассыпался на осколки
и который я упорно собирала заново,
пока боролась сама с собой.
Ты - мелодия моего сердца. От тихой, нежной, убаюкивающей до мощной, эмоциональной,
с надрывом, на натянутых до предела струнах
моих чувств.
Мое самое безумное счастье
и невыносимо дикая боль. Мое второе Я.
Мое отражение.
Моя сила и слабость.
Омут кромешной Тьмы, где комфортно нашим чертям.
Свет впереди, к которому идем, не оборачиваясь.
Ты - моя Жизнь.
Солнце любит луну так сильно, что умирает каждую ночь чтобы позволить ей дышать…
Я… твоя суть, слезы счастья, рычание злости, отчаяние, эйфорический ад, голос с небес, метафизика плоти, вселенская вера, неприятие рая. Я - твоя ночь, Я - твои нервы, сотни снов, диалогов, чужих и далеких миров… Всё это пишется, всё читается одним ёмким словом - ЛЮБОВЬ…
Ты… моё сознание, моё вдохновение, белый лист на котором рисую пастелью я. ТЫ сто пачек в день волнений, абонент не в сети, учащенный пульс, резкий тормоз в дождь по Кольцу… ТЫ миллиарды частиц памяти в килобайтах, десятки постов на сайтах. ТЫ - шаг в окно, танцы на крыше. ТЫ мое небо, а Я все выше и выше!..
VVigiani
Когда спишь с женщинами налево и направо, они сливаются в одну. И она просто меняет имя, кожу, рожу, рост и голос. Длина волос, объем груди, степень эпиляции лобка и цвет белья варьируются от случая к случаю. Но ты повторяешь ей заученные фразы, делаешь одни и те же штучки, совершаешь одинаковые движения в установленном порядке: «Ты хорошо пахнешь… подвинься ближе, еще… я тебя боюсь… я так хочу твои губы… дай я тебя поцелую, скорей, я больше не могу… о, благодарю тебя, Господи, какое счастье… ты мне очень нравишься… мне кажется, это сон… мы будем заниматься этим всю ночь, всю жизнь…» Талдычишь одно и то же каждый вечер разным девушкам с завороженным взглядом ребенка, который разворачивает подарок. Перемены приводят к повторяемости. Как ни парадоксально, новизна возникает, только если хранишь верность одной женщине. Донжуаны лишены воображения. Казанову принято считать многостаночником, а он был просто лентяем. Потому что, как ни меняй баб, ты-то остаешься все тем же мужиком, поборником пути наименьшего сопротивления. Чтобы хранить верность, необходим талант."
Фредерик Бегбедер
Конечно же нормальных людей больше! Только они об этом не знают, и потому все время прячутся
Нельзя судить книгу пока книга закрыта.