Слухи распускает только те люди, которым не везет в жизни…
Те, кто называет себя сукой и стервой, знайте: я с домашней скотиной общаюсь только через команды)!
Л.П
Не всяк дурак кой дураком себя считает.
* * *
Есть игра: осторожно войти,
Чтоб вниманье людей усыпить;
И глазами добычу найти;
И за ней незаметно следить.
Как бы ни был нечуток и груб
Человек, за которым следят, -
Он почувствует пристальный взгляд
Хоть в углах еле дрогнувших губ.
А другой - точно сразу поймет:
Вздрогнут плечи, рука у него;
Обернется - и нет ничего;
Между тем - беспокойство растет.
Тем и страшен невидимый взгляд,
Что его невозможно поймать;
Чуешь ты, но не можешь понять,
Чьи глаза за тобою следят.
Не корысть, не влюбленность, не месть;
Так - игра, как игра у детей:
И в собрании каждом людей
Эти тайные сыщики есть.
Ты и сам иногда не поймешь,
Отчего так бывает порой,
Что собою ты к людям придешь,
А уйдешь от людей - не собой.
Есть дурной и хороший есть глаз,
Только лучше б ничей не следил:
Слишком много есть в каждом из нас
Неизвестных, играющих сил…
О, тоска! Через тысячу лет
Мы не сможем измерить души:
Мы услышим полет всех планет,
Громовые раскаты в тиши…
А пока - в неизвестном живем
И не ведаем сил мы своих,
И, как дети, играя с огнем,
Обжигаем себя и других…
18 декабря 1913
Один простой деревенский паренек впервые попал в город.
На станционной платформе кто-то наступил ему на ногу и сказал: «Простите». Затем он направился в гостиницу, но там кто-то снова толкнул его и сказал: «Простите!» Потом он пошёл в театр, и кто-то почти сбил его с ног со словами: «Простите». Тогда этот парень из деревни воскликнул:
- Это здорово, а мы никогда не знали этой уловки. Делай всё, что тебе угодно, кому угодно, и просто извиняйся!
И он двинул кулаком человека, проходившего мимо, и сказал:
- Простите!
Выдержишь испытание тишиной - выдержишь всё.
Самое трудное - просто быть тихим. Самая страшная война
с самим собой и миром идёт всегда там, в тишине.
И если ты можешь находиться в абсолютной тишине не убегая, не терпя, и не считая минут, - ты прошёл испытание Силой.
Силён не тот, кто дерётся. Силён молчащий, силён внутренне собранный и готовый ко всему. Готовый, но не пересекающий черту.
Во все времена воинов испытывали тишиной. Одиночеством.
Закаляя готовность встретить всё, что угодно и не дрогнуть.
Когда ты встречаешь себя в тишине, - ты воин перед лицом неизвестности. Дрогнуть, как потерять лицо. Убежать, как запутаться во лжи. Для воина это позор.
Встречай тишину с радостной готовностью умереть.
С готовностью раствориться, исчезнув.
Как кот - расслаблен, но всегда алертен.
Мягок - готовый к прыжку.
Он здесь и сейчас, в тишине своего существа.
Пребывай в тишине как кот, - сделай её своим домом.
В этом ты зачерпнёшь силу принимать жизнь без границ.
Ту силу, что отразится в твоих глазах.
Тишина - это простор твоего сердца.
Это ты сам.
За что расстреляли автора стихов «Я спросил у ясеня…»?
Замечательные песни из фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» мы знаем наизусть. Авторы стихов к ним - Белла Ахмадулина, Марина Цветаева, Борис Пастернак, Евгений Евтушенко… Но вот одна из этих песен стоит особняком, ведь автора строчек «Я спросил у ясеня, где моя любимая…» Владимира Киршона сегодня мало кто помнит.
Его судьбу можно назвать не только трагичной, но и поучительной. В 1930-е годы Киршон был настоящим любимчиком власти и протеже самого Ягоды. Он считался одним из главных идеологов Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Сам он писал пьесы. Неудивительно, что сейчас мы ни одной из этих пьес не знаем. Достаточно одних названий: «Рельсы гудят», «Чудесный сплав» (о сталинских стройках), «Хлеб» (о борьбе партии за социализм на примере хлебозаготовок). Спектакли по этим пьесам шли на главных сценах страны.
Но драматургия была не единственным занятием Киршона. Он был активным участником писательских собраний, на которых громил писателей-«попутчиков». К ним относили Михаила Зощенко, Алексея Толстого, Вениамина Каверина, Михаила Пришвина. Особо от Киршона доставалось Михаилу Булгакову. В одной из статей в газете «Вечерняя Москва» Киршон писал: «Отчетливо выявилось лицо классового врага. „Бег“, „Багровый остров“ продемонстрировали наступление буржуазного крыла драматургии».
Киршон принимал участие и в 16 съезде ВКП (б) 28 июня 1930 года, на котором «прорабатывали» философа Алексея Лосева. Пропустивший книгу философа цензор тогда в своё оправдание сказал, что Лосев представляет «оттенок философской мысли». На это Киршон кричал: «За такие оттенки надо ставить к стенке!»
Известно, что Киршон неоднократно писал письма Сталину. Например, в 1933 году он пишет: «Я считаю себя обязанным сообщить Вам о новых попытках разжигания групповой борьбы между литераторами-коммунистами». В 1934-м направил Сталину и Кагановичу жалобу на газетчиков. Любую критику своего творчества называл «травлей». Еще бы! Ведь чуть ли не единственным достойным критиком своих произведений он считал самого Сталина. Киршон посылал вождю народов свои пьесы, прося оценить на правильность, указать на недостатки.
Кстати, существует байка о том, что на встрече Сталина с писателями Киршон подбежал к вождю со словами: «Я слышал, Вы вчера были на моей пьесе „Хлеб“ во МХАТе. Мне очень важно узнать Ваше мнение». «Вчера? - переспросил вождь. - Не помню! В 13 лет посмотрел „Коварство и любовь“ Шиллера - помню. А ваш „Хлеб“ не помню».
«Бумеранг» вернулся к Киршону в 1937 году. 28 марта был арестован его покровитель Ягода. За ним потянулась цепочка арестов. Одним из звеньев этой цепочки и стал Владимир Киршон.
4 апреля 1937 года жена Михаила Булгакова Елена записала в дневнике: «Киршона забаллотировали на общемосковском собрании писателей при выборах президиума. И хотя ясно, что это в связи с падением Ягоды, всё же приятно, что есть Немезида
В конце апреля она пишет о предложении писателя Юрия Олеши пойти на собрание московских драматургов, на котором будут расправляться с Киршоном. Булгаков его отверг. «М. А. и не подумает выступать с таким заявлением и вообще не пойдёт. Ведь раздирать на части Киршона будут главным образом те, кто ещё несколько дней назад подхалимствовали перед ним», - написала Елена Сергеевна.
Киршон обращался к Сталину. «Дорогой товарищ Сталин, вся моя сознательная жизнь была посвящена партии, все мои пьесы и моя деятельность были проведением её линии. За последнее время я совершил грубейшие ошибки, я прошу покарать меня, но я прошу ЦК не гнать меня из партии». Но Сталин не помог. Киршон был расстрелян в 1938 году, не дожив до 36-летия.
Удивительно, но были и те, кто вспоминал о Киршоне с теплотой. Среди них - актриса Клавдия Пугачёва. «Он любил сделать человеку что-нибудь приятное и обладал особой способностью повернуть дело так, что огорчения, казавшиеся человеку непреодолимыми, приняли бы характер мелких житейских пустяков. После встречи с ним становилось легко. Таким остался в моей памяти Владимир Михайлович Киршон. Он много помогал товарищам материально и никогда никому об этом не говорил. Многие обращались к нему с различными просьбами, и в своём кругу я не помню случая, чтобы он оставил самую незначительную просьбу без внимания. Киршон был блестящим оратором, он хорошо говорил, но он же умел и выслушать человека, обладал способностью сразу правильно понять и помочь ему», - пишет она в своих мемуарах.
Как же этот человек стал автором песни, которую все мы знаем вот уже сорок лет? В середине 1930-х годов для театра Вахтангова Киршон сочинил комедию «День рождения». Музыку для неё написал молодой тогда композитор Тихон Хренников. Одна из песен начиналась с тех самых слов: «Я спросил у ясеня…». Ноты к ней не сохранились, но Хренников позже вспоминал, что его композиция была веселее, чем у Микаэла Таривердиева: «Это была ироническая песня».
Такая вот «ирония судьбы»…
Не оскудела на слова
от горя, в горе, голова -
их просит нежных губ малина.
Сны распускаются в цветы,
тиарой увенчав банты.
Величество! Кумир! Богиня!
Перекрою, создам алтарь,
с Тобой я - поднебесный Царь:
не видящий людей и лица.
Мечты из плюшевых котят,
я их выласкиваю: свят!
Венера! Идол! Дьяволица!
Изнежу бисером из букв -
приватным таинством причуд
сыгравши на органе блюзом -
отрепетировавши такт,
в единый, спарившийся шаг.
Святыня! Сатанесса! Муза!
Сцелую с ног и до волос,
а мироточие - взасос -
сласкаю и… не сможешь пробудиться.
От сих миров вручаю ключ;
капризничай, царапай, мучь.
Развратница! Лилит! Императрица!
Седмицы горечь лет, с креста,
души и сердца нагота
срывает заточенья плева.
И я тяну к губам ладонь,
он Твой - царуй - хрустальный трон.
Монархиня! Монашка! Ева!
Разбезграничив адреса,
экватор стянет полюса:
мередианы - чуду - не границы.
Я подчиню весь шар земной -
Тебе - прислуживать одной.
Исчадие! Психея! Чаровница!
Чернил святейшая вода -
слюна оттаявшего льда -
в подлунности иконе Мира.
На терне розы зацвели;
вдыхай, лелей, боготвори!
Агнесса! Амазонка! Магдалина!
.. А где-то всхлипнет тихий океан…
А ты нальешь успокоительного средства…
Что мы за звери, что другим не по зубам?
Что мы за люди, что друг - другу не по сердцу???
Бывает, человек - как сжатая пружина. Беда в том, что сжимается-то она в одном месте - а выпрямиться может где угодно! Так что нахамили вам - не принимайте на свой счет. Это просто пружина выпрямилась.
Клоун Боря любил воздушную гимнастку Лизу. Он мог часами смотреть на ее полеты под куполом, мечтая о том, как она обхватывает его тело крепкими ногами.
Воздушная гимнастка Лиза не любила клоунов. Особенно клоуна Борю, чье лицо, по ее мнению, становилось еще глупее после того, как он снимал грим. Воздушная гимнастка Лиза втайне любила укротителя Хлыстова. В ее мечтах они занимались любовью на жесткой соломе в клетке. Хлыстов не снимал своих кожаных брюк и таких же длинных ботфорт. Он был жесток и бил гимнастку Лизу своей плеткой. От этих фантазий у Лизы кружилась голова, что было небезопасно для ее профессии.
Укротитель Хлыстов действительно предпочитал кожаную одежду и порой не снимал ее даже на ночь. Однако вместе с тем его душила страсть по дирижеру оркестра Свистунову. Выступая на манеже, укротитель Хлыстов снизу не видел музыкантов, только спину дирижера. Фрак дирижера Свистунова был несколько маловат, и его шлицы топорщились в стороны, оголяя толстую попку. От этого зрелища укротитель Хлыстов терял концентрацию, что было чревато при его профессии.
Дирижер Свистунов не считал себя педерастом, хотя для того, чтобы занять должность дирижера в цирке ему однажды пришлось пойти на компромисс. Дирижер Свистунов склонял к близости толстую виолончелистку Жанну. Дирижируя, Свистунов не мог оторвать взгляд от ее огромной груди, которая терлась о гриф виолончели в такт движениям смычка. В такие моменты он представлял себя на месте виолончели и от этого переставал двигать руками, что вводило в замешательство музыкантов.
Виолончелистка Жанна, подобно многим полным женщинам любила мужчин худых. Таких в цирке было не мало, но она все больше склонялась к иллюзионисту Гуперфильду. Виолончелистка Жанна представляла их вместе за поеданием жареного кролика, которое сопровождалось возлиянием так любимого ей пива. Трапеза завершалась шумной оргией, во время которой костлявое тело Гуперфильда входило глубоко в Жанну. Думая об этом, Жанна крепко сжимала смычок и фальшивила так, что дети в первых рядах начинали плакать.
Иллюзионист Гуперфильд уже давно был импотентом. Скрывая свой недостаток, он бойко ухаживал за юной эквилибристкой Яблочкиной. Во время представлений одним лишь взглядом он поднимал платформу с «Жигулями», а вот заставить приподняться на несколько сантиметров часть своего же тела он не мог. От обиды у него дрожали руки, и он ронял колоду карт, спрятанную в рукаве. Зрителям было смешно.
Эквилибристке Яблочкиной были приятны ухаживания импозантного Гуперфильда, в особенности то, что он никогда не позволял себе ничего лишнего. Это было особенно важно, когда эквилибристка Яблочкина накачивалась алкоголем, и ее беспомощным положением мог воспользоваться кто угодно. Именно так и сделала в свое время ее подружка дрессировщица Бубенчикова. После этого Яблочкина в память о «потерянной невинности» напивалась уже каждый день и ее тошнило прямо во время прохождения по проволоке, за что ее выступление в труппе прозвали «блюющая под куполом».
Дрессировщица Бубенчикова делала номер «кошачья чечетка». Однако у нее была аллергия на кошек и, при приближении к своим питомцам, у Бубенчиковой начинали чесаться нос и глаза. Жестокий директор цирка Жульдини до слез смеялся над ее мучениями, называя происходящее «кошачьей чесоткой». Она ненавидела директора, но все равно спала с ним в надежде, что ей разрешат поставить новый номер с мышами.
Директор Жульдини изображал из себя итальянца, хотя все знали, что он просто старый еврей. Он не любил никого, кроме себя. Его мучили геморрой, слабые сборы и измены молодой жены. Жена истерически смеялась глупым шуткам клоуна Бори, и при этом в ее глазах Жульдини замечал искорки. Жульдини не имел доказательств, но был уверен, что она изменяет ему.
После недолгих раздумий директор цирка решил убить клоуна, испугав слона в тот момент, когда мимо него проходил Боря. Слон, которого в детстве много били, увидев перед собой директора с мышью в руке, резко сдал назад и сел на Борю.
После этого директор Жульдини оставил в покое Бубенчикову и разрешил ей делать новый номер с мышами.
Та на радостях устроила Яблочкину в клинику и уже через месяц та пила только кефир, поселившшись с Бубенчиковой в одном вагончике.
Иллюзионист Гуперфильд, потеряв «прикрытие» в виде Яблочкиной, откликнулся на призывы виолончелистки Жанны.
Купаясь в лучах любви, Жанна сильно похудела.
Дирижер Свистунов потерял интерес к похудевшей Жанне и завел головокружительный роман с укротителем Хлыстовым.
Хлыстов не смог сохранить в тайне любовь с дирижером, чем вызвал отвращение у воздушной гимнастки Лизы.
Лизе надоело вечно висеть под куполом и она, соблазнив повеселевшего директора, стала главным администратором цирка.
Дела у цирка пошли лучше и их даже пригласили на гастроли в соседний город.
Приехали на рыбалку. На берегу горы мусора.
И как-то подумалось, что Дарвин где-то прокололся: не все люди произошли от обезьян.
И церковники ошибаются: не всех людей создал бог.
Где-то в эволюцию явно затесались свиньи…
люди воруют у людей и считают это своим успехом…
я обрываюсь резко, как в ураган - город стоит без света, в дощечку пьян; я в своих мальчиках не ищу изъян - я их, дрянных и порченных, возношу.
а потом вдруг так скучно - расти бурьян, и ведь не в них-то дело, ведь это я, просто надоедает варево из нытья, и потому я подолгу их не ношу; ох и накажет однажды боженька, так грешу, только ведь им же в радость вся эта галиматья, знаю - читают ведь ночью да втихаря, как я красиво и складно о них пишу.
я своих мальчиков обожаю и берегу, каждому по стишочку - весомо, звонко; я ведь люблю их действительно и не лгу, словно младенцы смешные, агу-агу, вырастут после - из ангела да в подонка; я их прощаю, конечно, пока могу, как не простить испорченного ребёнка; только пластинка надоедает - уже не то, и вот тогда-то мне нужен другой виток; я обрываюсь резко, как будто ток, и ухожу тихонько, чтоб лихом не поминали (по полу собираю открученные детали - тихо молюсь, чтоб их всё-таки не хватило, чтобы остаться был повод и починиться)
я обрываюсь резко, и в этом мне подфартило - вечна любовь, меняются только лица.
За пятью холмами под лиловым небом
Стоит дом.
У окна, на кресле, под зеленым пледом
Спит он.
Убежали люди, бросив вещи,
Такая вещь - война.
Своя шкура дороже, понятное дело,
Забыли кота.
Было время вспомнить
И взять его с собой,
«Но до зверей ли тут?» -
Скажет вам, наверно, любой.
Там, где в гриве лошадь
Золотистый вечер несла,
Ходит кот унылый
Во сне. У всех просит молока.
Встретят его скоро
У ворот небесных теплом,
За пятью холмами, под лиловым небом
Стоит дом…
Copyright: Илья Чёрт, 2011