Это был цирк, балаган, где выступали артисты. Она тоже там выступала, ходила по канату. А он поднимал гири. Они не были друзьями, но их часто видели вместе. Она стояла на шаре, оттачивая своё мастерство, а он сидел на большом кубе и просто смотрел в её сторону. Ей нравилось, что он был рядом. Такой сильный и надёжный. Она потом, когда исполняла свой номер, часто о нем вспоминала. И это ей помогало уверенно и надежно держаться на своем канате. А он глядя на неё, старался запечатлеть в памяти её лёгкость и грацию. И потом, когда поднимал свои гири, делал он это так же легко и непринужденно.
Директор цирка всё это видел и не мешал им: «нет у них родственников, да и знакомых тоже нет, поэтому пусть себе дружат». Но они не дружили и даже никогда не спрашивали имени друг у друга. Они просто были рядом.
И вот однажды, мимо того цирка проезжала богато украшенная карета. И благородному вельможе, что был в ней, как-то очень приглянулась эта парочка.
- А ну-ка, - приказал он им, - идите-ка ко мне.
Те подчинились.
- Теперь вы будете вот так делать у меня в замке, - сказал вельможа и дверь его кареты тихонько закрылась.
Слуги вельможи, что были на козлах, тут же принялись исполнять повеление хозяина. Они погрузили шар девочки и куб мужчины на крышу, после чего карета поехала дальше. Бедным же артистам пришлось добираться до замка пешком.
Шло время и вельможа был очень доволен. Его новое приобретение вполне себя оправдывало. Он показывал его гостям и те радовались и хлопали непременно. Так прошёл год. И уже начинался второй, когда он и она, даже не говоря друг-другу ни единого слова, отправились к мажордому замка и спросили, долго ли им тут ещё оставаться. Тот же ответил, что конечно, пока их хозяин пожелает. Но поскольку он ими очень доволен, то пожалуй, что и всегда. Тогда они вернулись в свою комнату, взяли нехитрый свой реквизит и всё так же молча пошли прочь. Лакеи над ними потешалась:
- Нет, вы только поглядите на них, такое счастье выпало, а они уходят.
- Да они просто сумасшедшие, - вторили им горничные и тоже смеялись.
- Ну, а раз так, - уже грозно проворчали кухарки, подоспевшие на шум из кухни, - то тут им и не место! Убирайтесь откуда пришли, раз добра не цените.
Так и ушли бедные артисты из того замка. И в карманах у них было всё так же пусто. Они вернулись в свой цирк, который даже не то чтобы любили, но к которому уже очень привыкли. И вновь проходя мимо, директор всё так же на них поглядывал и думал: «Пускай себе дружат. Ведь у них ни родственников, ни знакомых больше нет».
Copyright: Тима Феев, 2015
Свидетельство о публикации 215 020 600 590
Я хочу щекой к щеке прижаться,
Нежно целоваться под луной,
Ничего на свете не бояться,
Потому что рядом ты со мной!
Только ты один мне ночью снишься,
Такой нежный, ласковый, родной.
Улыбнусь сквозь сон тебе: «Любимый,
Ты не уходи, побудь со мной!»
Но настанет утро и растает,
Словно в дымке, милый образ твой…
Мне не помешает расстоянье,
Хоть во сне, но быть вдвоем с тобой!
Человек счастлив, когда в нем живет любовь. А ненависть, злоба и постоянное нытье на жизнь делает не только его жизнь, но и жизнь окружающих его людей - невыносимой…
Целуя его, обязательно складывай крылья.
А лучше свяжи их и спрячь за подкладку плаща.
Пока твои губы не вдавлены в клетку ванилью,
а плечи и бёдра не стонут в объятьях плюща,
пока ты не стала совсем безотчётно послушной, -
держись, как бескрылая, и как бескрылая ври,
о том, что целуя, осталась вполне равнодушной,
и не ощутила порыва к полёту внутри.
Смахни с рукава безмятежно прилипшие перья:
ты больше не будешь одним из желанных чудес.
Он должен уйти, не стреножив крылатого зверя.
Его поцелуй стоит меньше бескрайних небес.
В окнах покой сентября…
Женский зашторенный гений…
День состоит из тебя,
Ты - из счастливых мгновений.
Словно молитва - стряпня,
Перед плитою-иконой…
Ради какого меня
Кухонной стала мадонной?..
В окнах покой сентября,
Вечер и тёплые тени,
Ночь состоит из тебя…
Волосы, руки, колени…
Вижу, что будет спустя
Год, или два… или после…
Я состою из тебя -
Девочки тихой и взрослой…
звать бы тебя по памяти, знать бы тебя по имени -
этого, самоценного, не находя любимее.
подслеповато щуриться, тихо входя в бетонное
здание и уменьшиться в тепло твое наладонное.
быть в тебе левым берегом империи, что украдена,
небом, к утру расстеленным до ломких ключиц исландии.
домом с покатой крышею, капли перебирающей.
открытым и перечитанным, запомненным со вчера еще -
письмом. для цветов расчищенным, зияющим подоконником,
на полке, прибитой в комнате, забытой фигуркой слоника.
к груди прислоненной книгою, распахнутой по наитию.
бытием ли, деталью быта ли -
только быть в тебе,
быть с тобой,
быть тебе…
*********************************************************
У меня к тебе - только молча обнять колени,
отмолчаться про невыразимое, вжаться в кожу…
В каждом новом из наших теплых запечатлений - целый звездный мир, таинственный и тревожный.
Вся простая жизнь - от пылинки и до вселенной. Полыханье солнц, обнимающих небо в кольца.
И все это - здесь, где я молча держу колени,
и над правой твоей - ошалелое счастье бьется.
Любовь всегда приходит, как царица:
Богата и безумно хороша!
Но очень часто нищенкой, блудницей,
Её из дома гонят без гроша.
И только с теми счастлива она,
Кто знает, какова её цена…
Любовь - это свойство человека, а не самца.
Ты, не спеши,
Побудь сегодня нежным,
Как котик около меня.
Уж хватит жёсткости
На этом бренном свете
Иди ко мне, я обниму тебя.
Я расскажу тебе
Какое это чувство:
Когда от нежности
Так медленно томя
Бросает в дрожь
И в жар одновременно
Ты улетаешь мыслями паря,
Глаза горят,
Ты светишься от счастья
Вот видишь,
Как влияет доброта,
А нежность,
Бесконечно окрыляет,
Когда, ты прикоснёшься
Не спеша…
Самое прекрасное, что может случиться с человеком, - это любовь. Именно она дает ничем не замутненное счастье и чувство полета.
Самое сложное, что может случиться с человеком, - это любовь. Ее трудно сохранить и пронести не то что через всю жизнь, а хотя бы через несколько лет. Иногда бывает, что любовь оказывается и трагичным эпизодом: когда ты любишь, а тебе не отвечают взаимностью.
Она бывает разной: счастливой, несчастной, огромной и маленькой, простодушной и пытающейся манипулировать…
И рвать ногтями горло,
Чтоб снова говорить.
Шумят потоком горным
Слова немых молитв
И бьются мотыльками
Под кожей тонких губ.
Я - безголосый камень
На тёмном берегу.
Песок, вода и глина -
Соратники мои.
Создали исполина,
Вложили героизм,
Добавили сомнений
В крошащийся гранит,
И встал из грязи гений,
Рожденный говорить.
Но слово одичало,
Уперлось, будто конь,
И каплями печали
В гортанное стекло
Вонзилась речь немого,
Пробиться не сумев.
Молчание ожогом
Прошло сквозь каждый нерв,
И я застыл, разбитый
Внезапной тишиной.
Сердечные кульбиты
Испортило вино:
Залило боль потери,
Как сонная Нева.
Скажи, ты можешь верить
Моим пустым словам?
Не можешь? И не надо!
Я справлюсь, справлюсь сам.
Несутся с автострады
Чужие голоса:
Спешат прорваться в вечер
И растворится в нём.
Ручьем бессвязной речи
Я словно опьянён:
Мне тоже нужно слово,
Звучащее в ночи,
Но голос мой закован
Под тяжестью ключиц.
О, дайте же мне силы
Сказать хоть что-нибудь!
Почти невыносимо
Смотреть, как в эту грудь
Вонзают ржавый ножик
И шепчут: «Говори».
И вновь под бледной кожей
Фонариком горит
Цепочка слов и знаков,
Что въелись мне в гортань.
Я говорю.
Однако
Не раскрываю рта.
Любовь похожая на шарфик
На шею бросилась сама
А я не против так теплее
Зима…
Закрываю лицо руками, но слова-то наружу рвутся, моих губ омертвелый камень разбивается словно блюдце. Нет, не надо, прошу, не надо! Так мучительно и… приятно? На щеке от твоей помады остаются цветные пятна. Кто додумался красить губы, чтобы ими впиваться в мрамор? Ты улыбчиво-острозуба, как созданья моих кошмаров.
Отойди, отойди, блудница, мне прекрасно в своих оковах! Полсекунды, и разлетится/разобьется моя основа.
На плечах - вереница трещин, из-под мрамора дышит тело. [Ну давай же! Сильнее! Резче! Что ж ты замерла, в самом деле?!] Подожди! Прекращай, не нужно, так неправильно, так… неверно. Я разбужен, увы, разбужен: оживают волокна нервов, под твоими руками кожа всё теплее, белее, мягче… Я не должен, о нет, не должен становиться живым и зрячим!
Ты целуешь мои глазницы, начинает крошиться камень, в мою голову по частицам проникает старуха-память, все становится… настоящим. Слишком больно, но так взаправду, сердце бьется живей и чаще. С каждым новым его ударом мне слова разрывают горло, застывая клубами дыма, сердце - бешеный злобный молот, одичавший и уязвимый. Я хриплю, [вот с таким же хрипом открывается ржавый шлюз].
Это чертов сердечный импульс.
Я люблю тебя. Я люблю.
Любовь нельзя посчитать, сэкономить, отложить про запас, расплатиться, но её можно подарить себе, любому живому существу на этой планете и знать, что это самый лучший способ её существования.
Он заходит, как врач в халате, в мою палату,
Словно хочет отведать жизнь, узнать за неё расплату.
Он хрипит: «Где же твои волосы?», отмечает, как впали щёки
И ревёт, идиот, то в голос, то полушёпотом,
А я начинаю его утешать, в земле по самую рукоять,
Точно это ему умирать, а мне тут ещё воевать, ваять.
«Ладно, хватит, у всех по-разному, все дороги приводят к Риму…
Помнишь тот новогодний праздник, где ты смеялся неповторимо?
А помнишь, как твои синие макасины подходили к моему клатчу?
Ты же сильный, а я ещё некрасивее, когда плачу.
Мальчик, я же ведь скоро выберусь из болезни,
Я стою уже в самом её терминале.
Удивительно, что сейчас все ко мне полезли,
А при жизни даже не вспоминали.
Боже, что от меня им надобно,
У меня ни добра, ни денег, ни поцелуя.
У меня как у террористки внутри детонаторы,
А они ко мне как к свещеннику: Аллилуя!
Будто это какое-то новое искупление:
Искупаться в слезах, пофоткать меня на Эппл,
Поглядеть, как горят поленья в моих глазах
И как время их обращает в пепел.
Мальчик, хватит смотреть на тлен,
Ты же знаешь, что это всего лишь тело.
Ты и без того брал другие в плен,
Как бы я твоей верности не хотела.
Вот проводишь меня: апатия, энтропия,
А пройдет ли месяц, проснёшься утром
И забудешь про эту чёртову химиотерапию,
Будешь гладить её неземные кудри.
Доктор говорит, мне осталась ещё неделя,
Ну, максимум, две недели.
Жаль, мы вроде поговорить хотели,
Только при тебе откидываться не дело.»
Он уходит, без конца оглядываясь и всхлипывая,
Настороженно, точно из бронзы вылит,
И вот этой своей дурацкой улыбкой липовой
Провожает меня на вылет.