Я каждый день должен сделать что-то конкретное, чтобы, придя домой, спокойно сесть в кресло и выпить свой чай.
Не все мы в силах изменить
и топим дни на дне колодца,
нам трудно в воду уронить
в холодный день кусочек солнца…
.Меня удивляет, что так много людей не находят Царства в царстве, Храма в храме, Поэзии в стихах, Музыки в музыке, Любви в любви. Они расселись, как в театре и говорят: «Вокруг сплошной хаос. Он недостоин того, чтобы служить ему и подчиняться». Они верят в свой здравый смысл, они скептики, циники и насмешники, но издёвка, она в помощь бездельнику, а не человеку.
Я очень тебя люблю!
люблю, дорожу и прощаю.
я ж вместе с тобою плыву,
вот только, куда?! Не знаю.
Вы меня не сомневайте.
хорошо живет лишь тот,
кто за завтраком жует
с красной рыбой бутерброд…
ну, а если не везет?
то на утренней разминке
Вас проглотит кашалот. Вот!
заболит с тоски живот,
или друг, страною маясь,
дураком Вас назовет…
- Ульяшка! Мишка идет! Я его за версту чую! - тревожный голос бабки Анисьи сквозь сладкий сон. Семнадцатилетняя Ульянка, молодая, крепкая, кубарем скатывается с теплой уютной печки. Тугая светлая коса бьет по плечам. Легкие резвые ножки не перебирают ступеньки лестницы - порхают по ним. За окном идет снег, вьюжит, ничего не видно сквозь белую пелену - как будущее Ульянки: неразличимо, непонятно. Душа томится предвкушением счастья, а снег - метет. Ульяна оглядывает свое хозяйство: чистые горшки и кастрюли, аккуратные половики на светлых половицах, аромат духовитых щей из печи, горящая лампадка в святом углу. Рывком открывается дверь - и снежный вихрь врывается в теплоту и уют, а с ним - сам, хозяин, муж. Михаил. Как всегда, насупленный, хмурый. В глаза не смотрит. Никогда. Будто не замечает Ульянку. Смотрит на руки, маленькие, ловкие, что наливают горячие щи в большую миску. - Еще. Еще. Хватит. Мясо порежь. Пообедал, ушел, не сказал ни слова. Бабка Анисья жизнь долгую прожила, людей насквозь видит. Подошла, погладила по плечу: - Что ты, мила дочь? Не горюй! Выдали тебя за мово Мишку, таку молоденьку… Ты это… У них, у Зыковых, у всех - такой характер чижо-о-лый… Не из породы - а в породу… Внук у меня - он так-то ничо… Жить можно… Мой-то Степан дрался. Твой хоть особо не дерется… Ульянка вздыхает печально, идет к образам. Горит лампадка перед иконами, старинная Псалтирь, матушкин подарок, греет душу. - Боже, милостив буди мне, грешной… Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу… Бабушка Анисья одобрительно кивает: «Это хорошо, что ты к молитве навыкшая: она твой век нелегкий бабий скрасит…» - Вот-вот, помолись, девонька. Это хорошо, что ты к молитве навыкшая - она твой век нелегкий бабий скрасит… Годы летят - не догонишь. Дети - один за другим. - Ульяшка! Кхе-кхе… Мишка идет! Кхе-кхе… - кряхтящий, одышливый голос бабки Анисьи вырывает из чуткой дремы. Крепкие ноги тридцатилетней Ульяны ловко перебирают ступени лестницы, быстрые руки заботливо поправляют одеяло: Надюшка, Танечка, посредине меньшой - Феденька. Детишки любимые. Ужин мужу на стол. Перевернуть бабушку, принести ей напиться. Принести дрова. Поставить тесто. Почистить картошку. Подоить корову. Убрать в конюшне. Затопить баню. Помыть детей. Рассказать им сказку. Сходить с ними в церковь. Вскопать огород. Обед на стол. Какой сегодня день? Весна, лето, осень, зима. Радость - Надюшка в школу пошла. Скорбь - Феденька тяжело заболел. В скорби и радости - с молитвой: - Боже, милостив буди мне, грешной… Спаси, сохрани и помилуй Михаила, болящего отрока Феодора, отроковиц Надежду, Татиану, тяжкоболящую Анисию… Метут снега, звенит капель, яблони набирают цвет. Зорька радуется молодой травке, детишки пьют парное молоко. Все вместе собирают душистые яблоки. Острый запах прелой осенней листвы, пронзительный крик одинокой птицы. И снова вьюга да поземка… Бабушка Анисья - только на фото в старинном плюшевом альбоме. Давно схоронили добрую старушку. Рядом в альбоме еще фотографии: Надя с мужем, Таня с мужем, Феденька в армии, Феденька с невестой Тамарой. Дети взрослеют, вот и внуки уже пошли. Снега и капель, летний зной и золотой листопад. Вместо старой коровы молодая - тоже Зорька. Заботы в огороде, помощь внукам. Милый родной храм. Ноги бабки Ульяны не спешат - осторожно нащупывают коварные ступеньки лесенки: в семьдесят лет осторожность не помешает. Снежный вихрь влетает в дом вместе с мрачным хозяином. Михаил вдруг заговаривает с женой - диво дивное… - Готовься к переезду. Федор с Томой переезжают в Подмосковье, к ней на родину. Хотят, чтобы мы дом продали и с ними поехали. Чтобы им денег хватило купить новое жилье… - А как же сад-огород? Яблоньки? Смородина? А Зорька как же? - Вот дура баба, ты что, корову с собой потащишь? Иконы твои тоже не повезем… Я сказал - нет! На новом месте жизнь изменилась - совсем изменилась. В новом доме Ульяне не нужно готовить, нет любимых икон, лампадки, нет Зорьки. В новой жизни нет церкви. Может, и есть где-то далеко - а где, она не знает. Невестка Тамара вежлива, холодна, и бабка Ульяна чувствует, как сильно она мешает новой хозяйке дома. - Мама, вы хоть под ногами не путайтесь, идите к себе. - Тома, мамку не обижай! - Да я ее не обижаю, пусть лежит себе - отдыхает! Ей уж за семьдесят! Что ей еще в ее возрасте делать? - Отдыхать… Бабка Ульяна не верит: она что - уже старая? Как быстро жизнь промелькнула… А ей всё кажется: такая же, как раньше. Душа-то - она не старится. Душа у нее всё та же, что была у юной Ульянки с тугой толстой косой и резвыми ножками. Тело только подводит. Оболочка земная. Хочется, как раньше, побежать - а ноги еле ковыляют. Хочется полюбоваться закатом, а глаза не видят - в зоркие глазоньки словно песок насыпали. Комнату ей невестка выделила - закуток темный, без света, без окна: шкаф и кровать. Плохо жить в комнате без окна - как в тюрьме. Невестка утешает: - А зачем вам, мама, окошко, вы всё равно видите плохо! Бабка Ульяна выходит тихонько во двор, садится на скамейку. Чужая скамейка, чужой дом, чужой сад. От своей жизни осталась только книга заветная - Псалтирь. Невестка удивляется: - Смотрите, мать на зрение жалуется - а читает, как молоденькая! - Томочка, мамка эту книжку наизусть знает просто. Тамара удивляется, смотрит придирчиво. Думает о чем-то. Вечером Ульяна слышит тихий разговор невестки с сыном: «Книга какая-то непонятная… И написано не по-русски… Какие-то заклинания там… Федя, у тебя мать-то - колдунья!» - Книга какая-то непонятная… Я таких сроду не видывала! И написано не по-русски… Какие-то заклинания там… Федя, у тебя мать-то - колдунья! - С ума сдвинулась?! - Я тебе говорю: колдунья! Она недавно к нам на огород пришла, вокруг нас походила - а мы потом поссорились с тобой! Помнишь? А я заметила: у нее на ногах один тапок мой, а второй ботинок - твой. Специально так: колдует, она, Феденька, колдует! - Томочка, ну что ты… это она сослепу не разглядела… - Сослепу… Я вот ее книжку-то колдовскую сожгу в печке… Нужно уезжать бабке Ульяне, нужно ехать домой. Правда, дома уже нет, но есть дочери. И храм родной, в который всю жизнь ходила. Нужно сказать сыночку, чтобы не обижался, чтобы отпустил ее на родину. Всё равно муж, Михаил, теперь ее совсем не замечает, вроде ее и никогда в его жизни не было. Копается в сарае, курит, вечерами с сыном выпивает и разговаривает на завалинке. Он, оказывается, может и разговаривать… Только с ней, Ульяной, никогда не говорил. Она и привыкла мало разговаривать. Всё больше молилась. - Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняй… Сынок забеспокоился - переживает за нее, просит отца: - Отец! Мамка собралась назад, на родину. Не хочет с нами больше жить. Давай денег ей дадим с собой хоть немного - деньги-то есть у нас… - Машину купим! Щас - деньги ей! Хочет ехать - пущай едет на все четыре стороны! Неужели она куда-то едет совсем одна?! Вагон теплый, уютный - так бы всю жизнь и ехала. Стучат колеса в лад тихой молитве. Соседка по купе, молоденькая, добрая, заботливая, коса светлая, тугая - как у нее самой когда-то. Пирожок дала - вкусный, с капустой… - Бабушка, куда вы едете одна да с таким плохим зрением? - На родину. К дочкам. Вот и дочери. Встречают - радуются мамке. Крупные, высокие, все в отца… - Надюшка! Танечка! Здравствуйте, родные! Чего-то насупились обе, недовольны матерью. Надюшка, старшая, первая высказывается: - Мам, как вы с папкой могли так поступить с нами?! Дом продали, корову продали - всё Федьке досталось! Нам - ничего. Словно неродные мы… А как Федька деньги все повытряхнул из вас - не нужны, значит, стали. Теперь, значит, к дочерям решили отправить: нянчитесь, дескать, с матерью больной, слепой… Вот молодцы, вот умники-то! А мы целый день работаем! Кто за тобой ухаживать будет - ты об этом подумала?! Конечно, мы тебя примем, мы что - звери, мать родную не принять?! Таня, давай ты мамку первая к себе возьмешь. Танечка крепко задумывается: - Я думала - к тебе первой, а потом уж ко мне… Я ремонт затеяла… Мам, а что у тебя в сумке такое тяжелое? Книжка старая… Тяжеленная, как кирпич… Что хорошее бы привезла - а то макулатуру таскаешь! - Боже, милостив буди мне, грешной… Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу… Плохо под старость лет лишиться своего дома. Дочкам не до нее… Их понять можно: работают много, отдохнуть хочется, а тут, с ней, подслеповатой, как крот, еще возись… Господи, дай умереть, никого не потревожив, никому не став обузой! Раньше странницы по Руси ходили, и она сама, Ульянка, всегда этих странниц кормила-поила. И в котомку с собой, бывало, положит. А сейчас есть ли странницы? Подаст ли им кто корку хлеба? Нет, совсем уходить она не станет. До ближайшего монастыря дойдет… А там еще в один… Вот только дочерей нельзя обижать: если она совсем уйдет - они обидятся, да и люди станут дурное о них говорить… Нет, совсем уходить она не станет, а так - даст им немного отдохнуть от себя, старой… До ближайшего монастыря дойти разве? А там еще в один… Дойдут ли ноги? Зимний вечер, синие сумерки. В кухне большой уютной квартиры вкусно пахнет пирогами. Надя, посматривая на экран телевизора над головой, крутит диск телефона, устало зевает: - Тань, мамка у тебя? Как - нет?! Она в церковь два дня назад ушла. С книжкой своей дурацкой. Записку оставила - каракули какие-то, типа, не беспокойтесь, а дальше ничего не разобрать… Я думала, она к тебе поехала… Она к тебе приходила? - Нет, не приходила… Пустая остановка. Одинокая маленькая фигурка на ледяной скамейке. Снег всё метет и метет, тает на мокрых щеках. Что там за снежной пеленой? Бабка Ульяна вглядывается вдаль сквозь песок в глазах, а губы шепчут привычное: - Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благосотвори. Братиям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную…
От автора: Имя бабушки Ульяны - настоящее. Кто сможет, помяните, пожалуйста, о упокоении рабы Божией Иулиании, кроткой смиренной молитвенницы.
Ольга Рожнёва 26 февраля 2015 г.
Жить надо так, чтобы в молодости быть вечно пьяным от событий и впечатлений, а в старости - от похмельной памяти этих дней.
Жизнь - как женщина… Даже если вам кажется, что она
кругом не права, её всё равно нужно любить…
Я прижму к щекам твои ладони
И почувствую былых костров дымок,
И, как вещий знак, к ногам уронит
Осень первый оторвавшийся листок.
(Николай ЛЯТОШИНСКИЙ)
Бросая Света тень
Голодную до смеха
При встрече зажигаешь
Любого человека
Выстраивая планы -
Сказку разрушаешь
Зализывая раны -
Вновь о Любви мечтаешь
Взлетаешь высоко
Стремлением упасть
Найдя в Душе покой -
Вновь проявляешь страсть
Когда сытый - ешь
Когда грустишь - смеёшься
Желая быть один -
В чувствах признаешься
Добро одним творишь
Уготовив другим злость
Бодрствуя спишь -
И в своем Мире гость
Бросаешь Света тень
Искусственного смеха -
Дабы быть похожим
На простого человека
Бросая Смеха тень
Голодную до Света
Сжигая внутри лень
Мир освещаешь где-то …
Жить без пагубных привычек,
Что жизнь делают короче,
Может было бы отлично,
Но скучнее, это точно.
Мой город сдастся, любезный граф: от флагов площадь белым бела. Меня послали к тебе, ты прав, но, знаешь, я б и сама пришла. Меня прислали к тебе - как дар: бери, мол, эту, не тронь других! Но мне не страшно. И, кстати, да: других не трогай, тони в моих глазах синее любых морей, забудься на ночь в моих руках… С утра прикажешь седлать коней - и город сдастся. А ты пока прими подарок, любезный граф, и не желай горожанам зла…
Меня послали к тебе, ты прав,
Но, знаешь, я б и сама пришла.
Меня прислали к тебе - как дар. Пусть нас оставят с тобой вдвоём: я холоднее любого льда, но для тебя разгорюсь огнём, пылая страстью, тебя обняв, к губам прижавшись горячим ртом… Ещё никто не входил в меня (как в город мой не входил никто). Мой город сдастся - и я сдаюсь тебе на милость: давай, бери. На шее лопнувшей ниткой бус, и резкой болью внизу, внутри, горячей кровью - да по бедру, и в кровь искусанною губой…
Мой голос множится на ветру
И возвращается к нам с тобой.
Мой голос - тише речной воды, мой голос - ниже лесной травы. Любезный граф, расскажи мне, ты мечтал остаться без головы? Мечты сбываются, милый граф, земля от крови твоей ала. Меня прислали к тебе, ты прав, но, знаешь, я б и сама пришла: красой невинной врагу на грудь, а как поверит - его убей.
Мой город сдастся? Когда-нибудь.
Но не сегодня.
И не тебе.
Давайте вспомни всех, кого не стало с нами,
Давайте вспомним тех, кто там, за облаками.
Кто больше не придет и нам не улыбнётся,
Давайте вспомним всех, кто там теперь, у солнца.
Давайте вспомним всех, кого Господь призвал,
Давайте вспомним тех, кто нам всю жизнь отдал.
Кто был всё время рядом, кто нас всегда любил,
Давайте вспомни всех, кто Господа молил…
Давайте вспомни всех, кто молиться за нас,
Давайте вспомним тех, чьих не увидим глаз.
Всех тех, кто рядом жили, ну, а теперь ушли,
Давайте помнить всех, за кем на свет пришли.
Давайте вспомним всех, и может вспомнят нас,
Давайте помнить тех, кого уж нет сейчас.
За них давай молиться и Господа просить,
Давайте вспомним всех, кто нас учил любить…
Бог дал в подарок супермир,
и множество чудес,
зачем же тянет нас всегда,
в дремучих мыслей лес?
Я открыл глаза и обнаружил себя в небольшом, но уютном купе. Только не совсем обычном. Я это понял, едва окинув взором его убранство.
Окно, прикрытое семицветным жалюзи, синеватый мерцающий столик, кожаные полки, почему-то разного цвета, все это отличало это купе от ранее виденных мною.
Мне досталась нижняя полка желтовато-золотистого цвета - единственное теплое пятно в унылой серо-черной гумме купе.
Через несколько минут глаза стали привыкать к полумраку, царящему в купе. Я опустил ноги на пол, устланный ковром, и попытался нащупать туфли, но тщетно. На верхних полках заметили мое ширудение, и через минуту состоялось знакомство с неожиданными соседями.
Одним из них оказался мужчина неопределенных лет, одетый в серый мятый костюм, серую рубашку, и почему-то в темных очках, хотя в купе и без того не хватало света. Второй - с желтым скорбным лицом, в черных джинсах и в черном же свитере под горло, с надвинутой на глаза шляпой.
Они уселись напротив, и довольно бесцеремонно уставились на меня. При этом разговор завязывать явно не торопились.
Человек, лежащий на нижней полке с подушкой на голове при этом даже не пошевелился.
В голове у меня возникло множество вопросов, начиная от банальных, как-то, где я нахожусь и как я тут очутился, и заканчивая грубыми и агрессивными - чего вылупились, какого хрена жалюзи закрыли и кто спионерил мои чешки.
Но задал я почему-то другой:
- А что это за поезд, товарищи?
Серый уныло посмотрел на черного, нервно вытер вспотевшие ладони об брюки, и сиплым, срывающимся голосом проговорил:
- В никуда.
- Не понял, как вы сказали? - я сделал вид, что не расслышал.
- В никуда. Это поезд в никуда. - уже смелее проговорил серый, но руки его предательски задрожали, и он отвел глаза, скрытые стеклами очков.
- А точнее вы не можете сказать? Никуда - это далеко сильно. Да и не ждет меня никто там. - Я пытался придать своему тону шутливый оттенок, но получилось неважно.
Серый тоскливо передернул плечами и полез к себе наверх. Черный же продолжал сидеть и смотреть на меня.
- Алексей! - я протянул ему руку. - Будем знакомы!
Черный поежился, руку не протянул, но взгляд не отвел.
- Вы глухонемой? - участливо поинтересовался я. И вдруг заметил, что смотрит он не на меня, а куда-то сквозь, и глаза у него мертвые. Тем временем черный ловко забрался на свою полку, и, отвернувшись к стене, застыл.
Замечательная компания!
В тот момент меня сильно не радовали две вещи: мои новые соседи в виде двух умственно неполноценных индивидуумов и одного полутрупа, а также отсутствие туфель. Но такая мелочь не смогла победить природную любознательность, и я босиком вышел и направился в сторону обиталища проводника. В тамбуре горели тусклые лампы. Серые окна не пропускали свет, и было непонятно, день на улице, или ночь.
На двери купе, принадлежащего проводнику, красовалось огромное изображение песочных часов. Оливковый песок тихим ручейком лился вниз, неуловимо перемещаясь из верхнего треугольника в нижний.
Дверь на удивление оказалось открытой. Я несмело заглянул внутрь и увидел седоватого мужчину с окладистой бородой. Он попивал что-то из большой причудливой чашки, покуривал трубку и смотрел в окно - семицветные жалюзи были слегка приоткрыты.
Он обернулся и меня пронзил взгляд его серых глаз.
- А! Алексей? Здравствуй! А я уж заждался. Знаю - ты наверное беседовал с новыми соседями.
- Ну как тебе наш поезд? Думаю, ты никогда не видел ничего подобного.
Бородач продолжал рассказывать об уникальности локомотива, приводил интереснейшие факты из области поездоведения, при этом пристально рассматривал меня, когда я невежливо перебил его:
- Ответьте мне на один вопрос. Кто вы, куда направляется этот состав, и что здесь делаю я?
- Вопрос неожиданный, но каждодневный. - ответствовал проводник, и сам рассмеялся своей шутке.
- Ты не поверишь, Леша, но так и есть. Практически каждый день ко мне обращаются с подобным вопросом, и, что самое интересное, отвечаю я всегда по разному. Но не буду испытывать твое терпение. Прежде всего, позволь представиться. Я - проводник поезда в Никуда.
Значит, не обманули меня странные соседи…
- Зовут меня Время и я бессменный обитатель поезда. Теперь вручаю твой билет. - и бородач протянул мне картонный коричневый кругляшек, на котором было много циферок. И всего одна буква - П.
- Билет ХХХХХХХХХХ, сектор ХХХХХХ.
- Буква П на билете означает Проснувшийся. Это значит, что тебе удалось выйти из суррогатного сна, который большинство люди ошибочно принимают за действительность… Большинство ведь проводит всю дорогу во сне.
В этот момент я вдруг понял, что это не бред, а проводник - не плод моего воображения.
- А кто же мои соседи?
- Ты еще не догадался? Хм. значит я все-таки переоценил тебя.
- Твои спутники - самые верные друзья, они всегда были и будут с тобой. Что бы ни случилось, они будут рядом. Одиночество, Страх и Равнодушие…
Я вспомнил скорбное лицо черного, дрожащие руки серого, странную безучастность бесцветного и понял, кто мои соседи.
- А теперь подойди к окну.
Я выглянул в окно, и сквозь приоткрытые жалюзи увидел нескончаемую череду вагонов. Хвост поезда растворялся где-то за горизонтом, но конца его не видно было.
- И в каждом из них, в своем купе едет человечек со своими спутниками. - подтвердил мою догадку проводник.- Только не у всех такие замечательные вагоны, как наш.- гордо добавил он.
- Выбери себе что-то там. - Он глянул на мои босые ноги, и указал на безразмерный мешок, притаившийся в углу. - Это обувка тех, кто уже прибыл в Никуда, им она уже не понадобится.
- А можно ли сойти с поезда???
Но проводник лишь усмехнулся, и отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция завершена.
Я плохо помню, как я дошел до своего купе и лег на полку.
Сон.
И я снова в реально-придуманном мире - в гуще дел и событий, хожу по обыкновенным улицам и вижу знакомые лица.
Явь
Я снова просыпаюсь в своем купе, смотрю на закрытый спектр жалюзей и слушаю, как Одиночество и Страх обмениваются черно-серыми мыслями, а бесцветное Равнодушие безучастно кивает головой.
Тысячи раз сон сменяет явь, и наоборот. Все также незаметно пересыпается песок в часах на двери проводника - из верхнего треугольника в нижний. Мерно стучат колёса, и поезд мчится в Никуда.
Но что это? Проснувшись однажды, я вижу, что купе залито солнечным светом. Я смотрю на окно и вижу, что жалюзи приоткрыты - первый раз за столько дней. Соседи спят (или делают вид) и я выглядываю в окно.
И вижу глаза. Светлые, живые. Немного лукавые, теплые и очень нежные.
Я смотрю в них, и чувствую, как в меня вливается свет, и озаряет все изнутри.
Жалюзи закрываются, и видение исчезает. Я валюсь на полку и отворачиваюсь к стенке - слишком ранящая иллюзия.
Тут раздается еле слышный стук в двери. И я снова вижу эти глаза, но уже не через стекло.
Соседи, оказывается, вовсе не спят, и мгновенно активизируются.
- Здесь нет свободных мест! - сипит Одиночество.
- Нам никто не нужен! Уходи туда, откуда пришла! - змеится Страх.
- Зачем это все? Какая бессмыслица. Закрой двери! - раздается шепот Равнодушия.
- А кто сказал, что мы остаемся тут? - и она протягивает мне руку.
- Мы выходим, прямо сейчас!
Поезд тронулся, но мы успели выскочить на ходу.
Непривычно яркий свет ударил в глаза. И тысячи цветов, запахов, звуков.
У меня даже закружилась голова.
- Ничего, привыкнешь! - рассмеялась она, и еще крепче сжала своей маленькой ладонью мою руку.
А вслед нам довольно ухмылялся проводник-Время.
Или мне показалось?