В конце лета папе позвонили на работу из моей школы. На работу - потому что
мало у кого телефоны дома были. Да, почти ни у кого. Звонила директор. Всем
другим родителям завуч звонила, а папе она. Это потому что у директрисы была
к нему симпатия, а за лето она соскучилась.
— Это «Азовсталь»?
— Да.
— Это цех блюминг?
— Да.
— Это директор средней школы номер семь звонит!
— Я Вас узнал, Раиса Адамовна. По нежному голосу. Здравствуйте!
Голос у директрисы был, как у командира чапаевского эскадрона в кино. Но
папе она его подменяла на нежный. Как у Анки-пулемётчицы. Или Снежной Королевы.
— Миша… Михаил Александрович, на школу надвинулись обстоятелства…
— Уж не Михалыч ли надвинул? Займусь им после смены, не сомневайтесь!
— Эх, Миша… Михаил Александрович… Твой Михалыч отличник. Но и ему бы
не помешала женская рука с педагогическим образованием в домашних условиях!
Голос стал обычным и привычным. Как перед кавалерийской атакой.
(«Эскадро-оон!..» Даже учителя съёживались.)
— Раиса Адамовна, Вы же знаете, у нас бабушка есть. И две комнаты, и соседи. Всё
хорошо с педагогикой.
— Мама у тебя просто чудо, Миша. А сосед - самогонщик. Я знаю. Ему тоже
педагогика не повредила бы, хоть и женатому.
И сказала, чтоб я пришёл завтра в школу для участия в генеральной уборке
перед началом учебного года. Остальным завуч сказала.
Мы пришли. Я и остальные. Их было немного, так как телефоны были мало
у кого. Даже на работе. Из нашего 6-го «В» только я один и пришёл. Баба
Катя, завхоз, дала тазик, тряпку и веник. И пока ставила задачу, выкурила две
папиросы «Беломорканал».
Она была маленькая, худая, коричневая не от летнего загара, а всегда.
От старости, как я думал. Окурки раздавила на полу, — подметёшь! — и ушла.
Работы было много. Я перевернул на бок все парты, поставил учительский стул
на стол и приступил.
Уже заканчивал мыть. В очередной раз отжал и развернул на полу тряпку. И
вдруг заметил, что это вовсе не тряпка.
Не тряпка, а знамя.
Пионерское бархатное знамя с профилем Ленина и буквами. Коричневыми, без
намёка на былое золото. И само знамя было коричневым. С закруглёнными
обгорелыми углами, дырявое… Собственно, и не знамя уже вовсе…
Или знамя?
Сидя на корточках, я задумался над судьбами знамен.
Вспомнил китайскую делегацию, которую мы с Танечкой и со всей школой
встречали с этим знаменем под гром барабанов и клёкот горнов…
Вспомнил Танечку. Всё лето не виделись. То я в лагере, то она где-то по
своим музыкально-фортепианным делам.
Она из нашего класса, из нашего подъезда, из нашего
детсада, и дочка папиного друга. Вспомнил и обрадовался, что каникулы
заканчиваются, и мы скоро увидимся. И померимся ростом.
Как всегда после лета. Я уже соскучился по ней.
Прошедшей весной некоторые девочки обогнали меня. А она нет.
Хоть бы и сейчас не обогнала. И хоть бы тоже соскучилась…
- Михалыч, ну, ты и молодец! Один справляешься. Передай Мише… Михаилу
Александровичу…
Я чуть не упал на знамя от внезапного военного голоса. И вскочил с корточек.
А директриса запнулась. И вытянула и шею, и губы трубочкой: вперёд и вниз.
И долго молчала.
— Это кто-нибудь видел? Кроме тебя?
— Никто.
— А где ты это взял? Сам нашёл? Где?
— Почему - нашёл? Баба Катя дала, завхоз.
— Катя? Какая она тебе баба? Ей тридцать пять. Как Мише, или мне.
Мы вышли в коридор. Там баба Катя (Катя???) красила белой краской
здоровенный бюст Ленина на дубовой, заляпанной белилами, подставке.
Я осмотрел завхоза внимательно и перестал считать её старой. Навсегда перестал.
— Екатерина Ивановна! Пройдёмте с нами в шестой «В».
Екатерина Ивановна, не вынимая папиросы изо рта, выпустила дым в сторону от
носа скульптуры.
— Иду, иду, Раиса Адамовна!
Мы втроём стояли вокруг учительского стола, накрытого мокрым и обгорелым
знаменем. Завхоз говорила:
— Ну, Раиса Адамовна, помните тот маленький пожар в пионерской комнате? В каком
году… Неважно… Не так и давно… А-а, воскресенье было! Китайцы как раз
тогда уже уехали. Я сама потушила. Вам доложила. Как положено. Забыли, что ли?
— Помню. Всё было оформлено под протокол. Списано. И новое куплено.
— Списано-то, списано. Но оно же удобное такое для всяких дел. Полезное. Я и…
— Катя, я до сих пор за тот пожар на твои папиросы думаю. Бросай курить!
Мало, что знамёна сгорели, а теперь вот: снова политическое дело.
— Рая, где я, и где пионерская комната? Там проводка замкнула небось.
Спешу и падаю под знамёнами курить! Надо же, такое на меня думаете. Обидно.
Завхоз в школе жила. На первом этаже под закрытым крашенной фанерой широким
лестничным маршем. Многие бывали там. Там интересно и довольно уютно. Патефон
помню, книги, коврики с оленями, и конечно, запасы папирос.
Женщины долго обсуждали знамя и всё такое.
Вспомнили про меня.
— Ты, это, Михалыч… В общем, ни-ко-му! Это теперь наша строгая тайна. Тайна
только нас троих. И тайна знамени.
Директриса погладила по голове, как маленького. А завхоз сказала:
— И Мише передай, пусть почаще узнаёт на улице. И здоровается. С танкистом моим
они пацанами бегали. До войны ещё. С Вовкой Загребельным.
С этих пор и до самого выпускного мы изредка собирались, чтобы
послушать патефон под Катиной лестницей.
Танечка тоже приходила. Про знамя она не знала.
Тайна.
Для тебя, моя нежность рассвета,
На заре эти строчки слагал…
Неуемной душою поэта,
Имя милой губами ласкал.
Сердце бурей тревожно стучало,
Вырываясь из клети груди.
С предыханьем словам доверяя, я шептал-
— Говори, говори…
Не таи, боль и горечь обиды,
Недомолвок, растущий нарыв.
Мы теперь этой нежностью свиты
Навсегда себя в ней позабыв…
Не зови меня, другом и братом
Не терзайся, что время ушло!
Не волнуйся, мой Ангел крылатый, —
Не смотри на закате в окно.
Обнимаю тебя, моя прелесть
И губами ловлю каждый вздох …
Ты моя, светоносная Пери!
Упоительной жажды исток!
…так хочется поверить, что это понарошку,
за синью небосвода нет никакой земли
Стою у парапета, бездомной серой кошкой,
Изгнанницею рая, не знающей любви…
От крыльев только след (еще болит немного).
Здесь воздух непривычный,
Тяжелый и сырой
Громады серых зданий-
Как тени у дороги
Швыряет белой пеной прожорливый прибой…
… Я не смогу привыкать к чужим, хмельным постелям
И верить обреченно, что это лишь ночлег
Душа осталась в небе,
Земле досталось тело, —
Ночные диссонансы — не скромный пьяный смех…
… Я стану очевидно невидимой преградой,
Но алчный голос плоти найдет и стол и кров…
Парады сонных улиц, мельканье маскарадов,
Желание «любви»
И плата за «любовь».
Тупым толчкам под ребра, где тихо и беззвучно
Лишь память рыбьей стайкой взрывает жгучий спазм…
Ни холодно ни жарко , —
До омерзенья пусто
Мой безвозвратно падший,
Ты, все-таки не прав…
… мальчонка лет пяти, забавный, конопатый
Собрал в ладошку пух
И сжал его в горстИ
А я смотрела в след,
Зачем-то виновато…-
Вот все что мне осталось, —
От «неземной» любви…
Стою на берегу, как будто жду кого-то …
Глаза поднять боюсь, —
-Ты посмотри с небес, —
Мальчишка подбежал
-Вы, потеряли
тетя?
-Спасибо, добрый ангел!..
Оставь его, себе!
Раз не хочешь о нас, значит, нужно о ком-то,
кто ни разу на нас не похож.
Например, о таких, кто зовет себя богом,
но не ценит себя ни на грош.
Они верят, что им подчиняется время,
раз оно на ремне под стеклом,
И они его тратят, так глупо и быстро,
что не помнят, куда всё ушло.
Миллионы чудес они свозят на свалку,
миллиарды для них не видны.
Те же птицы поют как-то слишком… бесплатно,
и, по сути, вообще не нужны.
Полевые цветы — не чета орхидеям,
в местном солнце нет лоска и чар.
Почему-то всё то, что являлось бесценным,
превратилось в обычный товар.
Они носят в сердцах бесконечные зимы,
потому что так проще прожить.
Онеметь ли, оглохнуть, а, может, исчезнуть
или где-то забыться во лжи,
Не смотреть, что вокруг, а идти по отметке,
потому что так кто-то сказал.
Если даже в душе заколочены ставни,
то логично, что слепы глаза.
Они строят соборы, чтоб кланяться свету,
но при этом не могут без тьмы.
У них наши сердца,
наши руки и лица.
Но, конечно же,
Это не мы.
Есть ещё мужик на земле-то русской,
О котором песнь, о котором слух.
Взгляд его не тот — заграничный — тусклый.
Взгляд его — Ого, мать твою и ух!
Он посмотрит так — разбегутся суки —
Недруги лихие и любая шваль.
Сила в ём такая, что не держат брюки.
Мощь такая в силе, что сгинает сталь.
Удивитесь, люди! Полюбите, боги!
Счастье, что на свете русский жив мужик.
Встретите его на своей дороге,
Будет вам удача вечно ворожить!
Будет вам веселье располнейшей чашей,
Будет вам забота годы напролёт,
Этакой отрады вам не будет слаще,
Но судьба не каждой МУЖИКА даёт!
Поскольку математика, геометрия и проч. это всего лишь науки, в идеальных цифрах описывающие многообразный неидеальный мир, то у меня нет никаких сомнений, что параллельные прямые рано или поздно пересекутся, а дважды два может оказаться совсем не тем, что вы подумали
Что наша жизнь?
Игра?
Или репетиция?
Вместо десяти заповедей можно было бы принять одну: —
Живи с пользой для всех.
Ветер, размазав по небу метели,
в солнечный круг
дни весны опрокинет.
вычертит в небе еловые тени…
тенью над озером ночью застынет.
перемешает
жизнь и сомненья
озеро с небом,
а небо с волной.
не повторимы любые мгновенья,
ночь под луной
и звезда над тобой…
Говорят, счастье не в мозгах, а в извилинах.
Врут наверное…
Как правильно кормить кота?
Выйдите вечером из дома и ловите:
мышек, птичек, мошек, букашек, червячков, жучков и пр. хрень. Не забудьте зелень.
Утром скормите это коту.
Всё!
Жизнь полна сюрпризов: вчерашние извращенцы становятся продвинутыми пользователями.
Чтобы радоваться своей жизни больше,
иногда нужно влазить в чужую шкуру.
Пусть непогода, как щенок скулящий,
Скребётся нудно, бьётся лихо в твою дверь…
Не отворяй!.. Любовью настоящей
Пригожий ясный день придёт к тебе, поверь!
Мелодия счастливейшего танго,
Не поскребётся в дверь… Влетит в твоё окно!
И ты поймёшь, что было глупо, странно,.
Жизнь проживать, как чёрно-белое кино!..
Береги ее, береги.
От неровного жизни почерка, и от злого судьбы пророчества, береги, как дитя в песочнице. от чудовищ лесной тайги. От историй ее
разорванных, и от нервов ее подорванных, от цветов по дороге сорванных. Отдавай за нее долги. От коленок, что в кровь разбитые, от дорожек, что льдом покрытые, береги ее, беззащитную, просто слушай ее шаги.
Защити ее, защити.
От ветров и морозов, холода, от истерик большого города, от придуманных ею доводов. Просто крепко ее схвати. Защити в темноте и в панике, от волков и от злого странника, от насильника и карманника, ты же можешь ее спасти. От кошмаров ночных, пугающих, от мелодий ее стихающих, и от демонов устрашающих, ты ведь должен за ней идти.
Сохрани ее, сохрани.
От ее неполадок внутренних, от рутинных проблем и муторных, от ее ежедневных путаниц. И ни разу не упрекни. Охраняй от печалей, горестей, если нужно, то будь напористей, вместе с ней вы еще поборетесь, а пока рядом с ней усни. Укрывай одеялом вечером, наполняй ее будни встречами, пусть душа ее искалечена, ты ни разу не обмани.
Охраняй ее сон ночной.
Береги от драконов, дьявола, глаза злостного и лукавого, укрывай ее, худощавую, дай согреться ей и зимой. От инфляции, бюрократии, и от злого ее проклятия, стань защитником и спасателем, только лишь для нее одной. Береги от проблем из прошлого, от нелепого и от пошлого, от тяжелого и от сложного — береги от нее самой.
Ты заботься, прошу о ней.
Когда грустно, обидно, тягостно, когда ей не хватает сладости, когда хочется больше радости, ты порадуй ее скорей. Если хочется плакать, вешаться, слушай певчую пересмешницу, и как можно раньше утешь ее, не оставь ее в тишине. Когда время рыдает ливнями, злыми, грустными, депрессивными, умоляю, просто люби ее.
И воздастся тебе втройне…