Вся наша жизнь - то газ, то тормоз,
то многоточие, то точка…
И позавидовал бы Морзе,
все знаки здесь… без заморочки…
На пляже рядом со мной расположился русский дед с двумя внуками.
Черный весь, сразу видно - не один месяц тут загорает, так и оказалось.
В первые дни мы просто здоровались, потом поменялись зачитанными до дыр, влажными от брызг русскими газетами, а когда больше читать стало нечего, разговорились.
Вначале о черногорской флоре и сербской фауне, потом о моих детях и его внуках, а потом просто - за жизнь.
Его сын, купил тут квартиру, вот дед с внуками и загорает все лето. Хорошо, только иногда поговорить по-русски хочется, да не с кем.
Дед (я как-то даже и не спросил его имени, хоть общались неделю) поведал мне несколько своих семейных историй, вот одна из них:
Мы жили на Украине в маленьком селе. Мой батя, царство ему небесное, всю войну прошел, все четыре года в танке провоевал.
Как уходил, я не помню, маленький был, а как вернулся, помню, как будто вчера. Пацаны мне очень тогда завидовали - папка живой, с немецким аккордеоном, сам весь в медалях, орденах, да еще и с руками и ногами целыми. Тогда это была большая редкость.
Правда, лысый весь и рот стал маленький и круглый - голова в танке малость подгорела, но глаза целые и сам здоров как бык.
Работал наш батя трактористом в колхозе, жили голодно, но дружно, не жаловались. Все было бы хорошо, только в 52-м понаоткрывали вокруг нас угольных шахт и стали на них зазывать добровольцев-комсомольцев. Добровольцы кончились, так и не начавшись, но задание партии выполнять нужно и тогда начали, хочешь - не хочешь, грести всех подряд.
Причем во время работы не забирали, что бы слухов не было, наверное, гребли только по вечерам.
Сидит человек в хате, никого не трогает, а тут раз - здрасте. Явились агитаторы с милицией.
Забирали всех мужиков от восемнадцати до пятидесяти. Пишешь заявление добровольца, котомку в зубы и на шахту в «бой за уголек». Не хочешь писать сразу, так сначала почки отобьют, после тут же напишешь…
Батя наш очень не хотел на те шахты.
В хате под полом выковырял себе место, величиной поменьше гроба, и как только собака вечером залает, быстро хватал документы, надевал пиджак с медалями, крестился и влезал под пол. Сверху закрывался доской и каждый из нас, детей, умел быстро накрывать ковриком отцовский схрон. Даже трехлетняя сестра. Ну, вообще не заметно.
Бывало, ворвутся в дом, и давай папу шукать. Все переворачивали, вначале искали отца, потом уж его документы, награды, костюм.
Мама говорила, что мол, вот только перед вашим приходом муж собрался, взял паспорт, медали и уехал в город, зачем, не знаю.
Товарищи агитаторы ругались, плевались и уходили, может на неделю, может на месяц…
А папа вылезал из своего гроба, все лицо в слезах. И так до следующего лая собаки.
Мама его жалела.
Конечно, обидно - жизни не щадил, четыре года за Родину отвоевал, оставьте уже мужика в покое, пускай в своем колхозе землю пашет, так нет же…
Однажды, все же нашли.
Вытащили, вывели на двор и так отдубасили… до сих пор в ушах стоит его крик.
На шахте отец проработал недолго, пару месяцев всего.
Их бригаду там привалило.
Многих поубивало, а бате ноги отрезали выше колен.
Ничего, он не унывал, по дому все сам делал, прыгал по хате как обезьянка, еще быстрее здорового. Даже в футбол с нами играл, стоял на воротах.
Вообще хороший был мужик, добрый.
Он ведь, слава Богу, до старости дожил, в 80-м схоронили…
…Дед кряхтя поднялся и пошел к морю разнимать дерущихся за матрас внуков, а у меня все никак не шел из головы человек со слезами на обезображенном лице, который лежал в темноте и старался не звякнуть медалями…
Ты идёшь домой из магазина, в руках тяжёлые пакеты, набитые продуктами. Наушники доносят незатейливые мелодии до нервных окончаний. Эти мелодии растекаются по всему телу, они бьются пульсом в руках и ногах, они раздаются эхом в грудной клетке…
И ты исчезаешь. Ты погружаешься в себя, в свои мысли. Пропадает тускло освещённая улица, ты больше не чувствуешь тяжести будущего ужина в руках, да и слов песен ты больше не слышишь.
Ты сам превращаешься в мелодию. В бестелесную квинтэссенцию своих чувств и мыслей. Ты несёшься сквозь свет фонарей, сквозь серую толпу, сквозь неподвижный лес серых монолитов. Домой.
Ты радуешься, веселишься, а потом находишь дома в куртке ключ от ящичка в супермаркете…
Эти мальчики все на один фасон,
По одним лекалам скроены.
Вот бери наугад любой сезон -
Прикроватные, детка, воины.
Недошарм, макет-шаблон,
Словно боты в пустом шутере.
И лубочный в алмазах небосклон,
С трафаретно-глупыми шутками.
Из поэзии - что предлагает сеть -
Экзотическое до приторности,
Очень к месту встать, вставить лесть -
Элегантный налет воспитанности.
В декорациях неземной любви
Или страсти - по ситуации,
По поверхности реплик плыви,
И купайся в ответной овации.
Только слышишь, упаси судьба,
Засыпать внутри этой пьесы
Ведь изнанка кулис грязна и груба -
Утро рядом с этим балбесом.
Это детка так - скоротать вечерок -
Пить вприкуску с прохладой мохито.
Вьется сигаретный дымок
Для придания колорита.
Настоящий, тоже хочу сказать,
Абсолютно вне сезонов.
Взгляд - янтарь, не глупая бирюза,
И типаж - Франсуа Озона.
Ну и остальное - шарм и интеллект
И талант, конечно, детка.
Он же, к прочему сказать, поэт,
И шедевры… на полях буклетов.
Я теперь… Как мошка в янтаре -
Вне сезонов.
С охапкой рифмованных строчек.
Если Магомет не идет к горе…
Я свои пять шагов. И точка.
Плохой ты гонщик, … не спеши! … Ведь жизнь - сплошные виражи.
Все, что когда-то хотело орать и биться,
потом - затихать, убаюкиваться, ласкаться,
теперь превратилось в мелкий блестящий бисер,
испорченность пересказов.
Не подкреплен ни паникой, ни покоем, внутренний мир замирает в своих руинах,
где каждая трещина, каждый кривой осколок пока что имеют имя.
Катятся бусинки, сыплются вниз сквозь пальцы, не остановлены кем-то в момент полета…
И можно теперь прилюдно не убиваться.
Это и так убьет нас.
Когда-нибудь все-таки наступит точка «не возврата» … надеюсь близкие и родные мне человечки, это так же почувствуют как и я… и не будут мешать мне пройти этот путь… и вернуться…
А иногда так хочется сорваться… накричать… может даже разбить тарелку или еще что-нибудь… но я же Женщина… а значит Мудрая))))))
Я знаю, те, кто меня действительно любят - чувствуют мою душу, знают мой внутренний мир… перед ними я «раздета» и беззащитна… как перед Богом…
Надоело скрываться, скрывать какая я на самом деле, йорничать, не договаривать, умничать когда это требуется и тупить когда надо… устала… принимайте такой какая есть.
Всякое мышление, приводящее к заключению - логическое.
Эти сны почему-то снова мне дарят надежды.
Темноту, что хранит мою душу своим покрывалом,
Я впущу, распахнув себя в мир. Закрываю вежды.
Свиток пространства и времени. Все изначально.
Сердца удар в перекрестке рассеянных взглядов,
Что-то готово, если захочешь, родиться.
Пропасть? И пусть. Я уже приготовилась падать.
Делаю шаг. Звезды пряно пахнут гвоздикой.
Озеро слез. Утоплю в нем осколки Вселенной,
Пусть не тревожат мне память отблеском счастья.
Буду я пригоршней тьмы. Тенью от тени.
Буду безмолвием холода причащаться.
Смотрит луна сквозь пропахший весною воздух,
Нежности лепестков невесомо касаясь.
Нет в моей жизни весны. Так смешно и поздно.
Душу укутала прочным непроницалом.
Знаешь, - признаюсь апрелю, - Живу миражами,
Как оказалось, себя обмануть несложно.
И в лабиринте судьбы я плутаю ночами,
Да и осколки любви все тревожат подкожно.
Клею из битых надежд безопасную радость,
Больше не строю ни замков, ни даже времянок,
Плету паутинку маленьким шелкопрядом,
На шелк парусов какому-нибудь капитану.
Когда ты берешь чужой пиджак, я могу понять: тебе холодно. Но когда ты берешь чужую мысль, тебе что, глупо?