Одни верны России
потому-то,
Другие же верны ей оттого-то,
А он - не думал, как и почему.
Она - его поденная работа.
Она - его хорошая минута.
Она была отечеством ему.
Его кормили.
Но кормили - плохо.
Его хвалили.
Но хвалили - тихо.
Ему давали славу.
Но - едва.
Но с первого мальчишеского вздоха
До смертного
обдуманного
крика
Поэт искал
не славу,
а слова.
Слова, слова.
Он знал одну награду:
В том,
чтоб словами своего народа
Великое и новое назвать.
Есть кони для войны
и для парада.
В литературе
тоже есть породы.
Поэтому я думаю:
не надо
Об этой смерти слишком горевать.
Я не жалею, что его убили.
Жалею, что его убили рано.
Не в третьей мировой,
а во второй.
Рожденный пасть
на скалы океана,
Он занесен континентальной пылью
И хмуро спит
в своей глуши степной.
Убили самых смелых, самых лучших,
А тихие и слабые - спаслись.
По проволоке, ржавой и колючей,
Сползает плющ, карабкается ввысь.
Кукушка от зари и до зари
Кукует годы командиру взвода
И в первый раз за все четыре года
Не лжет ему, а правду говорит.
Победу я отпраздновал вчера.
И вот сегодня, в шесть часов утра
После победы и всего почета -
Пылает солнце, не жалея сил.
Над сорока мильонами могил
Восходит солнце,
не знающее счета.
Знаешь, Господи, я сгораю,
Дай мне силы на год вперёд:
Отработаю, оправдаю,
Просто влей в меня тягу к раю,
Будто я - опустевший шот.
Намешай в меня солнца, Боже,
Пусть оно потечёт в крови,
Пусть сияет в глазах, как-то же,
Что на небе.
И скажешь, может:
«Я люблю тебя, лишь живи».
Порою и не знаешь, просто тебе повезло или у судьбы такое чувство юмора…
как не удивительно, но пока ты живешь, практически для всех, ты - пустое место. Зато, когда умрешь станешь необычайно великим человеком, и все будут жалеть…
Какой бы сложной не казалась жизнь, не жалуйтесь: Ведь есть люди, которым сложнее чем вам…
Без волнений и тревог ЖИЗНЬ не ступит за порог…
Больше всего на свете мы хотим, чтобы нас
обняли… и сказали… что всё… что всё будет
хорошо.
Опять лакает утро ночь,
Плачет дождь о весне ушедшей.
Землянично-медовой струной
Пело лето, на трон взошедши.
Всего лишь дым, вместо огня костров,
Всего лишь опыт, а хотелось счастья,
Уже без нервных срывов: «Будь здоров»…
Я отпускаю и желаю счастья…
Я готов для тебя на многое,
Отойти лишь дай от вчерашнего.
Пожалей меня одинокого,
Приласкай меня заплутавшего.
Вдохновленный парами винными
Я готов для тебя на разное.
Не ругай ты меня, любимая.
Не гони ты меня, прекрасная.
За проступки мои скверные,
За гулянки мои шумные
Не кори ты меня, верная,
Не ругай ты меня, юная.
Я готов для тебя на многое,
Ты прости… Соберись с силами…
Пожалей ты меня убогого.
И за пивом сходи… Милая…
Я памятник воздвиг себе иной!
К постыдному столетию - спиной.
К любви своей потерянной - лицом.
И грудь - велосипедным колесом.
А ягодицы - к морю полуправд.
Какой ни окружай меня ландшафт,
чего бы ни пришлось мне извинять, -
я облик свой не стану изменять.
Мне высота и поза та мила.
Меня туда усталось вознесла.
Ты, Муза, не вини меня за то.
Рассудок мой теперь, как решето,
а не богами налитый сосуд.
Пускай меня низвергнут и снесут,
пускай в самоуправстве обвинят,
пускай меня разрушат, расчленят, -
в стране большой, на радость детворе
из гипсового бюста во дворе
сквозь белые незрячие глаза
струей воды ударю в небеса.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, -
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, -
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея…
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
Задаю себе вопрос смотря на современное общество:"на сколько оно здорово ?" понимаю, что в самом вопросе уже дан ответ.
Меня убили под Славянском
При минометном артобстреле,
Убили брата в Краматорске - Сожгли «гвардейцы» в горотделе,
Убили дядю из Одессы нацисты В Доме Профсоюзов,
Убит племянник в Волновахе - Мальчишка стал «двухсотым» грузом,
Сестра убита в Лисичанске - На блок-посту из автомата,
Убили деда под Луганском - Воронка там, где была хата,
Жена застрелена в Донецке - Из СВД стреляли в спину.
Нас всех убили за «Едину Та незалежну Украiну…»