Засланный кабачок
Если ты станешь светом
Включу на 120 ватт
Гори и зимой и летом
Не буду считать затрат
Если ты станешь ветром
Я распахну окно
Чтоб ты мог влететь приветом
Без всяких нелепых «но»
Если ты солнцем станешь
Все тучи я разведу
Если в туман поманишь
Я за тобой пойду
Станешь дождём колючим
Зонт не раскрою я
К сердцу нашёл ты ключик
Просто любовь даря
Если ты будешь морем
Я в тебе утону
Только не стань моим горем
Не рви меня как струну…
Чувства снова похоронили,
Отмахнувшись рукой от них,
О каких то делах, говорили,
Опуская вниз взгляды свои.
Называли это симпатией,
И кривыми улыбками лгали,
И прикрывшись апатией,
От самих себя всё скрывали.
Так и жили на свете белом,
Зная точно тайну одну —
Без друг, друга нечего делать…
Разойдутся — и духом умрут.
автор Людмила Купаева
На пляже наблюдал такую сцену:
— Мариша, не плачь. Ну и что, что назвал тебя Танюшей?
Плачь переходит в рёв.
— Я не Мариша! Я Катюша!
Тяжело папе с трёхлетними тройняшками…
Мой муж не хочет давать мне денег на дорогие кремы и косметологов. «За те двадцать лет, что мы живём вместе, говорит, ты отнесла им кучу бабла, а толку? Ничего же не изменилось с тех пор». Кто-нибудь, объясните этому идиоту, что если женщина за двадцать лет совершенно не изменилась, на это вообще никаких денег не жалко.)))
И зачем ты пришел? Объявился, когда не ждали…
Ты же сам утверждал, что свобода твой личный крест…
Если б только вручали у нас за обман медали,
Ты бы занял одно из больших и почетных мест!
Как живу? Хорошо. В выходные была на даче.
Там все вишни в цвету. Этот цвет мне напомнил снег.
Я ревела зимой… А сейчас, ну, совсем не плачу.
Ты теперь из разряда «Не мой». Ты чужой человек.
Вспоминала ли? Что уж, конечно, такое было.
И в блокнот мой ложились нелепые в рифму строчки.
Знаешь, термин есть (странный немножечко): «долюбила».
Многоточья мои превратились в скупые точки.
И зачем ты пришел? Объявился, когда не ждали…
Ты же сам утверждал, что свобода твой личный крест…
Если б только вручали у нас за обман медали,
Ты бы занял одно из больших и почетных мест!
Сашу пригласили на минский Лимуд (еврейская образовательная конференция). Он надеялся, что устроители раскошелятся на билеты, но платить за малоизвестного сочинителя никто не собирался. Ему сняли дешёвый номер в хостеле с кусачими насекомыми и приезжими студентками, ночами подрабатывающими проституцией.
Сашу попросили презентовать свою новую книгу «Так начался атеизм». Написана она была откровенно плохим, скудным языком и рассказывала о безногом сапожнике, подслеповатом портном и неведомой тёте Симе, которую обитатели местечка временами преданно любили, а временами готовы были утопить в выгребной яме. Этот метод расправы особо часто фигурировал в произведении. В своих окололитературных опытах, Саша пытался быть похожим на Бабеля, надеялся на переворот в литературе, билборды со своей фотографией и миллионные тиражи. Но его обвинили в неумелом плагиате, отсутствии юмора и чрезмерной самонадеянности.
В итоге издаваться пришлось за свой счёт. Вернее за счёт доверчивой женщины Анны, которая не только дала денег на книгу, но и смастерила куклы, ставшие иллюстрациями к ней. Она и посоветовала Сашу организаторам Лимуда, чтобы продать хоть часть залежавшегося тиража.
Был в томике неплохой рассказ «Юрка». Саша написал его стабильно слабо, сделал много ошибок и отослал на корректуру другу Ицику в Штаты. Ицик долго матерился после ночной смены, практически полностью переписал рассказ и спас ситуацию. Речь в повествовании шла о судьбе пожилой дамы, летом 45-о вернувшейся из немецкого плена. Эта сильная, несчастная, растерзанная горем женщина, страдающая многими болезнями и потерявшая всю родню, обнаруживает что в их доме кто-то живёт. Она долго стоит перед зелёной избой, смотрит на свисающее с верёвок женское и детское исподнее, покосившийся забор и боится войти внутрь. Робко отворив дверь, Ривка Ефимовна обнаруживает в жилище молодую женщину с ребёнком. Оказывается это жена, расстрелянного полицая Оксана и её сынишка Юра…
Поначалу рассказ хотел прочесть сам Саша, но устроители Лимуда чудом уговорили отдать это право профессиональной актрисе, посчитав, что дикция Александра способна убить любое произведение. Автор обиделся, покраснел, плюнул на пол и сказал, что это не по-еврейски и что никто сможет донести произведение лучше него. Читала со сцены женщина лет сорока. Читала с надрывом, без фальши, чувствуя каждое слово и давая прочувствовать эти слова публике. Казалось её речь зависала над залом, наэлектризовывая каждый миллиметр пространства. Тишина зала и раскалённые нити боли. Подрагивали кипы и пейсы сидящих в зале, слышались громкие всхлипывания и шёпот на разных языках. Саша с Анной стояли за кулисами у занавеса и наблюдали за реакцией слушателей. В глазах Анны стояли слёзы и она то и дело подёргивала концы шёлковой косынки.
— Оставайтесь, Оксана. Вместе с Юрочкой и оставайтесь, — читала актриса.- И я горя хлебнула на несколько жизней вперёд, и вы с дитём его наелись. Отца Юре не заменю конечно. Это тяжело будет. Хотя, если надо, смогу в себе мужика разбудить. Но вдвоём нам всё одно легче будет. В двух сердцах тепла больше, Оксана.
В этот момент Юра подошёл к Ривке Ефимовне и улыбнувшись прильнул к её бедру. Женщина смотрела перед собой. По стёклам ударили глухой дробью первые капли дождя, небо разрезали витражи молний. Разрыдавшись, Ривка Ефимовна с трудом подняла малыша и крепко прижала к себе. Закрыв глаза она увидела улыбку Сёмочки и серую толпу, навсегда скрывшую от глаз внука.
В зале послышались рыдания. Расплакалась и Анна. Утирая платком слёзы, она бросила взгляд на Сашу.
— Почему… Почему ты улыбаешься? — спросила она.
— Да это я так. Просто бабка как увидела эту Оксану, она её сразу на х@й и послала. Сразу, без разговоров и на х@й. Иди, сказала, подстилка фашистская.
— То есть как? С сынишкой и выгнала? — ужаснулась Анна.
— Ну не с полицаем же расстрелянным, — гоготнул Саша.
Анна в нерешительности переминалась с ноги на ногу, а затем резко метнулась к микрофону.
— Простите, Ирочка, — обратилась она к актрисе. — Простите все сидящие в зале. Сейчас произошло страшное. То что сейчас произошло… В общем то, что прозвучало со сцены, это ложь! Там за занавесом стоит автор. Он негодяй… Он только что сказал мне страшное… Его бабушка Ривка, она послала Оксану на ху… Простите, она просто выгнала Оксану с ребёнком. Мало того, что он обманул меня на деньги, так ещё и это…
Зал тут же разделился на три части. Одни восклицали, что художник имеет право на вымысел. Другие утверждали, что это спекуляция на памяти. Третьи возмущались как можно было кинуть на деньги такую женщину. Все эти три части образовывали большую компанию разгневанных евреев, готовых к решительным действиям. После крика: «Автора!» — Саша рванул к выходу. По тёмному коридору бежал грузный, кругловатый человек в джинсовых шортах, розовых кроссовках и майке с изображением одетого в форму израильской армии Чебурашки. Приклеенная к лысине скотчем кипа слетела, он хотел было вернуться чтобы поднять, но продолжил бег, понимая что здоровье дороже. Когда до спасительного чёрного хода оставалось совсем немного, Саша поскользнулся и кубарем покатился по лестничному пролёту. Последнее, что он помнил, это тающее в дымке, смуглое лицо рабочего и его голос: «Ай, пилять, ай, упаль!» Очнулся он в хостеле. Рядом сидела Анна и одна из студенток.
— Можно зеркало? — первым делом спросил Саша.
— Можно, — девушка протянула круглое зеркало на металлической подставке.
Бросив взгляд на своё отражение, Саша поморщился. Из ноздрей торчали две окровавленных ватки, лысина была исцарапана так, будто на ней резвились два несмышлёных котёнка, подбородок был ободран.
— У меня же завтра концерт, — прошептал Саша.
— Не будет концерта, — жёстко ответила Анна. — Отменила я его. Сегодня же поедешь туда, куда твоя бабушка послала жену полицая. Вот билет.
На этих словах женщина резко встала и вышла из комнаты. Студентка долго смотрела на Александра и присев на краешек кровати предложила:
— Вы так жалко выглядите. Хотите я вас с хорошей скидкой обслужу. Даже за половину тарифа готова.
Саша отвернулся к стене, всхлипнул и после долгой паузы процедил: «Отвали, мразь! Все мрази… все…»
Что сформировалось, то и вылезло.
Задержанная пояснила, что она не проститутка, а Прометеиха, которая даёт людям огонь.
Сколько раз тебя хлестали плети сквозь броню, одежду, одеяла? Сколько раз пришлось услышать эти восклицанья: «Вас здесь не стояло!»? Сколько раз, сутулясь и бледнея, ты смотрелся в око Саурона и в классификации Линнея проходил как белая ворона? Жизнь прошла обрывками, недужно, в тлеющем режиме головешки. Даже те, кто был на грани дружбы, перешли на сторону насмешки. Жизнь прошла, предвзятая в аренду, тусклой стороной, окольным бродом… Что с того, что никого не предал? Что с того, что никого не продал? Затихают рок-н-ролл да сальса, далека невзятая вершина… Ты — старался, да, но не вписался, словно в скользкий поворот — машина. Где он, освежавший душу ливень, правильное место и эпоха?! Всё печальней, горше и тоскливей воздух, предназначенный для вдоха.
Жалко. До чего ж тебя мне жалко! Но и слово «жалость» устарело больше, чем чекистская кожанка и коса-горбуша для карела. Цель твоя — не жить, а просто выжить; плот тебя несет дырявый, хлипкий… Зря я тщился шалой шуткой выжать из тебя подобие улыбки. Но не дотянусь… Твой берег дальний — для меня давно табу и вето. Ты бредёшь проверенной годами депрессивной тропкой интроверта, не доверясь людям и бумаге. И с тобой любые шутки плохи, хоть с тобой я рядом, в полушаге. Хоть со мной ты рядом, в полувдохе.
Мы с тобою против нашей воли совпадём, как копии на кальке, потому что нас с тобой — не двое. Мы — две стороны одной медальки. Сложно нам радеть об общем благе, веря одному ориентиру… Мы — как близнецы-ишиопаги, делящие судьбы, как квартиру. Спим, едим и принимаем мотрин, верим в пару истин непреложных… Только вот на мир при этом смотрим в направленьях противоположных, не совпавших по житейским целям… Предлагал, персоной став нон-грата, нам хирург: «Давайте вас разделим!» Нет. Боюсь убить себя и брата.
Так что спрячу, однозначно спрячу проявленья горечи и злобы. Быть, наверно, не могло иначе. По-другому быть и не могло бы. Всё равно зимою или летом станем мы в разорванном союзе обведённым мелом силуэтом на руинах рухнувших иллюзий. Подались мы оба в фаталисты; но ещё, дыша воздушным грогом, мы, не торопя аста ла висты, всё ж побродим по своим дорогам — сложным, как сюжет Умберто Эко, освещённым равнодушным солнцем…
Два друг другу близких человека.
Два друг другу чуждых незнакомца.
Ты поступай, как хочешь.
Ты свободен.
Люби ты жизнь такой, какая есть.
Забудь ты про несчастья и невзгоды.
Благодари судьбу, что жив и есть, что есть.
И пусть не ангел ты и не безгрешен.
Грехи у каждого свои,
Но однозначно есть.
А крылья за спиной иметь обязан.
Без них не сможешь ты взлететь.
Полет свободен должен быть
Высок и долгий,
Чтоб счастье получивши от него.
На землю став.
Идти с душой свободной
Уверенно, успешно и легко.
Достигнув цели — радоваться жизни.
И не пугаясь никаких преград
С любовью к людям,
Богу благодарный
Широкой поступью
Нелегкий путь свой продолжать.
И если видишь ты, что в мире много злобы.
Принявши ты жизнь такой какая есть.
Твори добро, будь благодарен Богу,
А гнев и ненависть ты придуши в себе.
Она тебе здоровья не добавит,
А душу испепелит до тла.
С душой сгоревшей будешь ты несчастен.
Любви и радости ты не получишь никогда.
Ну ладно-ладно, с горки еду… Смирилась. Но можно хотя бы без трамплинов?
Встаю, смотрю и расцветаю.
Рассвет встречаю я любя.
Я людям рад, что окружают.
Улыбкой мне тепло даря.
Не зря надеялся и верил.
Не зря просил защиты я.
У Бога моего. Уверен.
Счастливым сделал он меня.
Чтоб снова радовался жизни.
Чтобы добро творил я всем.
И чтобы все мои седины
Уроком жизни стали всем.
Не стоит в жизни отрекаться
От всех напастей и невзгод.
Уроком в жизни они будут,
А жизнь одна мы в ней живем.
Мы в ней ЖИВЕМ, не существуем.
Бери всегда от жизни все,
Что в этой жизни получаешь.
Цени, люби всегда ее.
На Руси не было слова «оргазм», а было «чудо чудное, диво дивное». Вот это — я.
Небо, синее небо.
Солнца сверкает закат.
Лучик последний блеснул
И до завтра за горизонтом пропал.
Вижу луну.
Снова звезды сверкают.
Грусть и печаль в мою жизнь возвратив.
Жду я когда вновь рассвет засияет
Снова услышу я пение птиц.
Тьма. Холод. Дрожь.
Завыванье собаки.
В жизнь мою точно уют не внесут.
Как же хочу я в ней много исправить.
Много ошибок я в ней совершил.