…У Марии Васильевны ныло где-то под сердцем. Она знала, что это не сердце, а подреберье, невралгия. Плохое предчувствие. Когда она давала капли Ольге Борисовне, та сильно сжала ее руку и сразу же отпустила. Вот тогда и появилась эта тянущая боль, ничего хорошего не предвещавшая. Мария Васильевна научилась слышать себя, а через себя — своих пациенток. Если подреберье — значит, уже все. Битва проиграна. Вылечить уже нельзя. Можно только оттянуть, отодвинуть уход, выцарапать еще немного времени. Мария Васильевна посмотрела на Ольгу Борисовну и одернула себя — нет, только не она. Ошиблась невралгия. Рано заныло подреберье. Преждевременно.
— Женечка рано умер. Скоропостижно, — прошептала Ольга Борисовна. — Он умер молодым. Считал, что ему то двадцать пять, то девятнадцать. А еще говорил, что ему родители снятся. Что он маленький и мама его зовет. Я тогда не поняла, что это конец. Женечка говорил, что его родители рано умерли, а дед был долгожителем. Или я что-то путаю. Когда он твердил, что ему двадцать пять, я даже рассердилась. Закричала на него. Врач пришел и спросил имя-отчество, сколько лет. Женечка тогда сильно сердился, а я на него накричала. Теперь виню себя. Я же не знала, что он уже там…
…Бабу Нюсю похоронили достойно. Посидели, помянули. И кто дернул Леночку наводить порядок? Она нашла старую сумку с документами, по которым выходило, что у бабы Нюси были и дети, и внуки, и племянники. Кто дернул ее позвонить по указанным телефонам, записанным аккуратным почерком в книжку? Некоторые телефоны молчали, или в домах жили другие люди. Но она дозвонилась до дочери и со слезами сообщила ей о смерти матери. Заверила, что бабу Нюсю похоронили достойно, что ушла она в заботе и без боли, в своей постели. Под приглядом сиделки и врача. А потом начался ад — дочка, сама уже бабка, подала в суд и стала поливать Леночку помоями. Мол, угробила мамочку ее родную за квартирку. Леночка плакала и готова была отдать этой дочери все, что та потребует. Но тут вступилась Мария Васильевна — пришла на суд вместе с Люсей. Судья оказалась ее бывшей пациенткой. И все решилось в пользу Леночки. Быстро. Леночка тогда целовала руки Марии Васильевне…
…Баба Нюся расцвела. Ей нравилось, когда в доме собирались все — Люся с Марией Васильевной и Леночка с мальчиками. Все рассаживались вокруг кровати бабы Нюси и занимались своими делами — мальчики делали уроки, Мария Васильевна читала вслух, Леночка дремала в кресле, Люся на подносе разносила чашки с чаем.
Ни единого раза Леночка не задержала оплату. Иногда давала больше, краснея. Мария Васильевна знала — Люся отмыла несколько незапланированных квартир после ремонта.
Леночка позвонила среди ночи.
— Мария Васильевна, баба Нюся говорит непонятно. Вроде бы по-украински, но я не все понимаю, — плакала Леночка в трубку.
Мария Васильевна сразу поняла, что это конец. Четыре следующих дня стали ожиданием — по утрам баба Нюся улыбалась, была спокойной. А по ночам тревожилась и говорила по-украински.
— Я и не знала, что она с Украины, — плакала Леночка.
— Это ничего не значит, — отвечала Мария Васильевна. — Она могла говорить по-украински в раннем детстве. Сейчас она туда вернулась…
…Леночка рассказала Марии Васильевне про свои работы, про то, где сколько получает, сколько должна платить за съемную квартиру, сколько отдавать за секцию младшего сына и сколько — за курсы старшего. Отняла еще на еду и аккуратными цифрами выписала остаток — совсем ничтожный. Мария Васильевна согласилась. Леночка была как на ладони, таких и не встретишь. Уставшая, как сто чертей, руки стертые, а ведь еще молодая, яркая. Мальчишки у нее росли золотые. Старший носил тяжелые продукты — молча приволакивал, ставил пакеты, кивал и уходил. Младший отвечал за хлеб, молоко и яйца. Он разрешал себя покормить — Люся готовила для бабы Нюси, а отдельно — для мальчика. Тот тоже молча съедал все, что было на тарелке, кивал, тщательно мыл за собой посуду и уходил. Люся отсыпала ему с собой баранок или конфет…
…Сделав важное дело, баба Нюся стала вдруг резко сдавать. Леночка понимала, что за старухой нужен другой уход. Сама она работала в десяти местах. В строительной фирме — отмывала квартиры после ремонта. Раз в неделю ездила за город к вроде как олигарху — варила щи-борщи, компоты, пекла пирожки, накручивала блинчики — с мясом и творогом. Чистила унитазы, сезонно драила окна, гладила лучше всякой химчистки. Был у нее такой клиент — вызывал погладить рубашки раз в неделю при наличии еще одной домработницы. В один из дней у нее было две квартиры — до обеда и после. Помыть, убрать, погладить. Леночка крутилась как белка в колесе. И уже не могла потянуть бабу Нюсю. И она стала искать для нее сиделку. Искала тщательно, долго. Пока наконец не вышла на Люсю, которая сообщила, что работает в паре с Марией Васильевной.
— Да я бы и так за ней ходила, а она мне квартиру! — чуть не плакала Леночка, рассказывая Марии Васильевне про соседку. — Что обо мне подумают? Что я за квартиру?
— Квартира тебе не помешает, — строго остановила ее Мария Васильевна. — У тебя вон, парни взрослые, сыновья. И кто подумает о тебе? Ну кто?..
…Был у нее один случай. Ее наняла домработница. Леночка. Уж как она оказалась с бабой Нюсей, один бог ведает, но никого другого из родственников последние лет двадцать не обнаруживалось. Леночка забегала к бабе Нюсе по-соседски — принести хлеба, молока, кефира, вывести погулять на лавочке. И баба Нюся давно решила, что Леночка — внучатая племянница — единственный родной человек. И, выпроставшись вдруг из своего Альцгеймера (Мария Васильевна считала, что никакого Альцгеймера и в помине не было), отписала Леночке свою крошечную квартирку. Пусть двадцать семь квадратов, а в хорошем районе, в Москве как-никак. Леночка, которая снимала квартиру напротив и растила двоих детей, много раз отказывалась, предпринимала попытки найти родственников, но баба Нюся уперлась: нет никого, все умерли, а кто был — растерялся, разбросался. И строго велела Леночке вызвать нотариуса, оформить все чин-чинарем. Леночка видела, как нотариус хмыкнула и посмотрела на нее так, будто она прямо сейчас отравит бабу Нюсю…
Я в виртуале, чувств не пряча,
Призналась Вам в своей любви…
А как же может быть иначе?
Вы так с ума меня свели
Своими пылкими словами,
Что мне не спрятать алость щёк!
Ах, хорошо бы было с Вами
В реале встретиться ещё,
Чтоб вновь внимать речам горячим,
Сердцам чтоб биться в унисон,
И чувствам трепетно-незрячим
Нас погружать в блаженства сон!
Но властью Вашей половины
Прервётся сладостная нить,
И чувств восторженно-невинных
Нам с Вами не возобновить!..
И снова в виртуале грустном,
Внемля намереньям благим,
Мы блажь, похожую на чувство,
Искать продолжим, но с другим…
Наиновейшие научные данные подтверждают огромное влияние выдающейся (видатно) словяно-праукраинской цивилизации пяти тысяч неолито-медно-бронзовых столетий на цивилизации Передней и Средней Азии, Ирана, Индии, Северо-восточной, Центральной и Западной Европы. Гордись этим, украинская нация!".
Однако, осваивая новые территории, украинцы не забывали и про свои земли. Как следствие их многовековой созидательной деятельности Чёрное море уже до нашей эры называли Украин-море. На его побережье были основаны крупные города: Тывроград — Одесса, Арийслав — Евпатория, Корсслав — Севастополь, Словянслав — Феодосия, Хорсслав — Керчь, Украинслав — Симферополь.
Эти города настолько разрослись и разбогатели, что в VI в. до н.э. эллинские купцы стали образовывать в украинских городах свои кварталы, которые сейчас известны как греческие колонии: Пантикапос, Тирос, Теодос и пр.. Однако в действительности это были украинские города, которые «эллинцы» по своей наглости выдавали за эллинские. Они якобы основали их в ходе своей колонизации. На самом деле эти города были построены украинцами, которые только пускали «эллинцев» жить в своих городах и торговать как добрые гостеприимные хозяева. Кто же знал, что коварные «эллинцы» будут потом заявлять и везде распускать слухи, что это они построили города и крепости по всему Причерноморью, приписав заслуги и труды украинцев себе?
Впрочем, славе и богатству украинцев завидовали не только «эллинцы». В 514−513 гг. до н.э. «неожиданно для украинской нации» царь Персии захотел захватить Украину и многочисленное персидское войско выступило в поход, но было разбито. Против захватчиков действовали не только хорошо обученная армия, но и флот. «У 514−513 гг. до н. э. — первое появление (поява) украинского военно-морского флота. Украинскому военно-морскому флоту — уже 2500 лет, или два с половиной тысячелетья! Эта дата заслуживает того, чтобы ее праздновать ежегодно.
Не все хранят бумажные открытки,
виртуальные лишь засоряют почту,
не все открытки, словно свитки,
облагораживают именинника и почву.
Бесценное тратим… а хламом дорожим…
Если ты спросишь, что же я хочу? Я хочу… И много и мало. Я хочу быть рядом с тобой всегда!
Я всегда сама себя вытаскивала из жизнeнныx прoблем…
Именно поэтому я рaзучилaсь жaлеть тeх, ктo ноет при каждом случае!
Сегодня у меня был тяжелый день. А вечер — еще тяжелее. Потому что пришлось встречаться с женщиной, об устройстве которой на работу попросила приятельница Юля. Отказать Юле я не могу, потому что она меня недавно выручила в одном очень серьезном вопросе.
В общем, делай что хочешь, сказала Юля, но постарайся девочке помочь. У девочки серьезная драма и сплошное дерьмо в счастье, здоровье и личной жизни. Даю тебе на старание два дня.
* * *
Встретились мы с девочкой Милой — ей на днях исполнилось 44 года — в офисе. Она присела к столу напротив меня и зарыдала. Потом закашлялась, потом снова зарыдала.
-Простите, — сказала Мила, откидывая золотистую прядь с чистого лба, — это у меня нервное. То есть я кашляю не от простуды, а от безысходности. Я не сплю уже неделю.
- Чем вы занимались до сегодняшнего дня? — спросила я и невежливо посмотрела на часы: я устала как собака. Мне очень хотелось домой.
- Ничем, — ответила Мила, промокая бумажной салфеткой красивые голубые глаза, — я замужем была двадцать лет.
- Логично — напряглась я, — а что вы умеете делать?
-Преподавать математику на английском языке, — сказала Мила и посмотрела на меня грустным взглядом.
- Мне нужно подумать, — сказала я, — и решить, что я смогу для вас сделать. Я не имею отношения к сфере преподавания математики на английском языке. Боюсь, что я ничего не успею за эти два дня. И даже за две недели.
- А вы не волнуйтесь, это не к спеху, — успокоила меня Мила, — я могу немножко подождать. Но я не знаю, как дальше жить. Мой муж не работает уже восемь лет и не хочет работать. А у нас двое детей, младшему только пять.
Ах вот оно что, подумала я. Типичная современная российская картина: жена тянет на себе всю семью, а муж с утра до вечера играет в компьютер, разговаривает по телефону, гуляет с собакой и клянет всю нашу трудовую систему, где правят козлы и бездарные остолопы, не догадавшиеся предоставить ему должность генерального директора или министра.
Но ведь Мила не работала все двадцать лет брака, вспомнила я. И спросила:
-А на что же вы жили все эти восемь лет, что не работал муж?
-Нет-нет, что вы, — энергично затрясла головой Мила, — у мужа раньше была хорошая работа. Он работал на фирме у брата. Но потом брату это надоело и он выгнал моего мужа. Потому что мой муж лентяй и не хотел ничего делать для компании. Он хотел получать деньги, а не зарабатывать их.
-А что за компания? — из вежливости поинтересовалась я. Мила назвала имя бренда — одного из крупнейших в России. Я вытаращила глаза.
— У меня безвыходное положение, — продолжала Мила, — мы продали дом, квартиру, а сейчас продаем дачный домик. Он последний. Мне очень жалко этот домик. Я в него всю душу вложила, каждый половичок выбирала. А теперь — представляете, Жанна — его у нас покупают за семь! Хотя мы выставили за девять! Мы теряем почти треть! А у меня же еще дети!- и Мила снова зарыдала в голос.
— За «семь» чего? — решила я отвлечь Милу — Семь тысяч, семь десятков?
-Нет, — рыдала Мила, — семь миллионов!
-Ого!- невольно вырвалось у меня, — семь миллионов рублей! Хороший у вас домик, наверное? Не тесный?
-Почему рублей? — обиделась Мила, — семь миллионов долларов. Но ведь стоит он гораздо больше! Мы же в него столько вложили! И теперь столько теряем! А у меня еще дети! А вчера этот негодяй, мой супруг, велел мне снять со счета шестьдесят тысяч, потому что у него на счете пусто! А я не могу, Жанна, трогать этот счет! Это н/з, понимаете? Это детям на черный день! У меня там всего пятьсот лежит!
— Тоже миллионов? — пошутила я
-Нет, всего пятьсот тысяч. И сколько на эти деньги можно просуществовать, на эти последние пятьсот тысяч долларов?!!
* * *
В общем, я решила позвонить сейчас своей приятельнице Юле и сказать честно, что такому страшному горю, какое навалилось на бедную Милу, я вряд ли я смогу помочь. Потому что ни одна существующая зарплата математика Милу не устроит. Мы все только потеряем время.
Вот это я и скажу сейчас Юле. Она обидится на меня, и я буду оправдываться, а бедная Мила будет кашлять от нервного срыва, не спать ночами и думать, как прокормить своих сыновей на последние пятьсот тысяч долларов. И все это будет на моей совести.
Да, тяжелый был у меня сегодня день.
23 сентября 2012.
…Мария Васильевна расправляла салфетку на столе. Она не хотела рассказывать «молодым», как бывает, когда умирает человек, и кто его провожает в последний путь. Уж она навидалась такого предостаточно. По пальцам одной руки можно было пересчитать случаи, когда в последний путь родителей провожали родные дети, внуки, сестры, братья и другие родственники, считающиеся близкими. И хорошо, если находится жена троюродного брата или сын ближайшей подруги, которые берут на себя все обязательства. Хорошо, если бывшая невестка окажется сердобольной и кинется на помощь. И не за что-то — квартиру, дачу, мифические сбережения — а просто так. Мария Васильевна давно заметила — ее, как правило, нанимали дальние родственники, седьмая вода на киселе, а жены, мужья, дети — почти никогда. Она поначалу удивлялась, а потом перестала. Близким было вроде как стыдно нанимать специального человека для ухода. Не по совести. И они собирались справляться своими силами. Пока собирались да рядили и делили обязанности — кто будет привозить продукты, а кто памперсы, — успевали переругаться, посчитать деньги в чужом кармане, обвинить друг друга в том, что было и чего не было, вспоминали такое, что и вспоминать бы не следовало. И такие старики умирали быстрее. А у дальних родственников моральной проблемы не стояло — они платили за уход, достоинство и были рады и спокойны, что в доме чисто, Мария Васильевна сидит рядом и читает книжку или вяжет. Что тетя Катя или дядя Валера, которых и видели-то пару раз в жизни, под присмотром. И даже если они делали это в расчете на имущество, так какая разница? Мария Васильевна не переставала удивляться одному — чаще всего эти чужие люди и вовсе ни на что не рассчитывали. Это потом, уже после похорон, набегала родня и начинала делить старые шкафы…
…Про семейное захоронение тоже пришлось забыть. Ольга Борисовна помнила, что прабабка вроде бы похоронена на Донском, но документы давно утеряны. Фамилия Евгения Геннадьевича была на слуху, он был известен в научных кругах, но для места на хорошем кладбище этого оказалось недостаточно. Требовались справки, свидетельства, почетные знаки, ордена.
— Как же так получилось? — ахнула Полина.
— Родители Жени были откуда-то из Казахстана. Мои — репрессированы, — спокойно ответила Ольга Борисовна. — А что, сейчас с кладбищами дефицит? Я слышала, в детские сады надо записываться чуть ли не с рождения, в очереди стоять, но неужели такая же ситуация с кладбищами?
— Надо позвонить в институт, — подсказал Вадим и сам же стал набирать номер. Потом подключилась Полина — звонила ближайшему другу и коллеге, соавтору работ покойного, который занимал не последнее место в научной иерархии и был членом-корреспондентом, доктором, заслуженным и уважаемым.
Ольгу Борисовну Мария Васильевна напоила каплями и уложила. Полина с матерью и мужем опять сидели за круглым столом.
— Невообразимо, — вздохнул Вадим, протирая очки, — я поговорил с тремя секретаршами. Они обещали передать сообщение.
Полина кивнула. Она тоже не продвинулась дальше секретарши.
— Им достаточно только поднять трубку. Неужели это так сложно? — Вадим усердно тер стекла очков…