Мое восприятие «бабушек» долгое время было одноклеточным. В лучшем проявлении бабушка — это такая Арина Родионовна, теплая печка, рядом с которой уютно засыпать в стужу. Уменьшительно-ласкательный суффикс делал свое дело — форматировал восприятие. Помимо тепла и уюта она еще и в хозяйстве может пригодиться: вон, классик даже выпивал с нею вместе.
Темную сторону бабушек я видел сквозь собирательный образ Бабы Яги. Действительно, к старости некоторые женщины наживают себе острые лица, о которые можно порезаться с первого взгляда. Никакого уюта в них нет — окна нараспашку, и отовсюду сквозит какая-то внутренняя бездомность.
Однажды я сидел в гостях у друга детства. Мне тогда было лет двадцать, я оканчивал институт. Мы с ним вспоминали свое советское счастливое голодранство, рассматривая старые фотографии. Я обратил внимание на раритетный альбом со спутником на обложке, лежавший в глубине ящика.
«О, это моей бабушки, ничего интересного», — прокомментировал друг.
Я все же попросил разрешения посмотреть.
«Бабуль, можно Олег твой альбом посмотрит?» — крикнул друг.
«Да, конечно!» — прилетело обратно из соседней комнаты через коридор. Бабушка жила в той же квартире вместе с родителями друга и с ним самим.
Я открыл альбом на первой странице и принялся листать. Ничего выдающегося, обычные желтые листья чьей-то судьбы, как в любом парке по осени, как в любой жизни в старости. Снимки детей, женщин, мужчин, черно-белого неба, серого солнца, застывшего навеки моря, горделивых зданий, от которых сейчас и кирпича не найти.
Но на середине альбома я задержался. Меня зацепили несколько похожих фотографий какой-то девушки. Это была полноценная фотосессия, как бы мы сейчас сказали, такой ретроинстаграм. Девушка позировала в интерьере. На заднем плане мелькали то старый ламповый радиоприемник, то картины на стенах, то окно с гардинами. Снимки были очень качественные, даже профессиональные, словно с обложки журнала.
Возможно, это впечатление возникало от того, что девушка на фото была божественно хороша. Я даже как-то застеснялся ее красоты. Мне показалось, что если я посмотрю чуть подольше, то рискую в нее влюбиться (тогда я еще не был женат, тогда мне еще было можно). Девушка на пожелтевших карточках улыбалась так, что черно-белые фотографии на мгновение становились цветными. Она улыбалась до перехватывания горла, до бабочек у меня в животе.
Я поспешил перевернуть страницу. Затем шли еще какие-то снимки, все современнее и современнее, а в конце альбома, на последних листах, я уже без труда узнавал бабушку моего друга — на даче, на лавочке, за столом.
Я закрыл альбом и вернул его другу.
«Интересно, — процедил я из вежливости, — девушка там одна на фото, очень ничего. Родственница ваша?»
«А, — протянул товарищ, сразу поняв, о чем я говорю, — ага, родственница. Бабушка моя».
Я несколько секунд просидел молча, пока мой чайник не закипел.
Я взял альбом у друга обратно, буквально вырвал из рук. Открыл посредине на странице с фотографиями девушки. Перелистал в конец на страницу с фотографиями бабушки. Потом отмотал назад. Затем перемотал вперед. Проделал этот нехитрый мультипликационный трюк еще пару раз.
«Это та же самая бабушка, что и на последних фото?» — задал я один из своих фирменных идиотских вопросов.
«Та же, та же», — ответил друг с интонацией «и тебя вылечат».
Я держал в руках альбом, ошарашенный, и внутри меня искрился разорванный напополам шаблон.
В этот момент в коридоре раздалось шарканье, и в нашу комнату вошла бабушка. Она принесла нам на подносе чай с пряниками.
«Ой, бабуля, да не стоило», — сказал ей друг.
Старушка поставила поднос и выпрямилась. Она не сразу ушла, видимо, ей нужно было отдышаться. Ей тогда было уже слегка за восемьдесят. Слышала она прекрасно, а вот ноги слушались плохо, как бы ни пытался докричаться до них мозг. Пожилая женщина смотрела прямо на меня. Мне стало неловко. Я поднял альбом, открытый на ее девичьих снимках, и произнес вторую идиотскую фразу за день:
«А это вы!»
Она всплеснула руками, словно увидела привидение.
И улыбнулась. Той самой улыбкой со старой фотографии.
И в этот момент кто-то запустил современный голливудский блокбастер со спецэффектами.
Бабушка на моих глазках начала рассыпаться на пиксели. Пучок седых волос порвал резинку и разбежался на тысячи чернющих змей. Морщины моментально разгладились, как будто по ее лицу провели утюгом времени. Глаза засверкали, точно их протерли от пыли.
Улыбка не стареет. Передо мной стояла потрясающая красавица, девушка с пожелтевшего снимка. По комнате вокруг нас летали бабочки, выпорхнувшие у меня из живота.
Как часто наши бабушки для нас — это всего лишь последняя страница фотоальбома. Как опрометчиво мы забываем перевернуть ее, чтобы увидеть чудо стариковской молодости. Как сложно нам поверить в то, что под Поленовым скрывается Айвазовский, что в тихом пруду тоже могли бушевать девятибалльные страсти.
Как жаль, что наши старики уходят от нас неразгаданными и нераскрытыми, как старый фотоальбом.
Пора картину разместить
Прямо над дверью Мавзолея.
Сюжет? Связующая нить —
Еврейка целится в еврея.
Как бы в детство вернуться,
В тот миг окунуться,
Где речки студёной струя
Ладони мне мыла…
Давно это было…
Да было ль? Была ли там я?
Быстро время летело,
Стать взрослой хотела,
Продолжить свой жизненный путь…
Теперь я жалею
И память лелею,
Как время назад повернуть?
Пороша — на косы,
А я на вопросы,
На детские, всё не найду:
-Где раньше была я?
Жила ли? Жила Я?
И куда, уходя, я уйду? -
Вроде и не желая,
Жила я, пылая…
Только, всё ж, леденела порой —
Понимая, что вечно,
Играют беспечно,
Мною, будто бы детской игрой!
В детстве я же всё знала,
Запомнила мало —
Зачем на Земле я теперь…
Тот, играет кто мною,
Поверь — я не ною.
Только кто ты? И где твоя дверь?
По ту сторону света
Родная планета…
Зовёт через сны и зовёт!
А игрок неизвестный,
Зачем, интересно,
Сны, как нити, всё путая, рвёт…
И снова ночь, и снова звёзды…
И образ твой опять вдали.
Но мне искать тебя уж поздно,
К тебе не вырваться с Земли.
Давно уже ушли на отдых
Мои стальные корабли…
И лишь во сне ко мне ты ближе.
И стоит мне глаза закрыть —
Тебя отчётливо я вижу,
Ту, что никак нельзя забыть.
Ту, что на том и этом свете
Мне невозможно разлюбить…
Однажды ученые сказали, что человек произошел от обезьяны. Потом сказали, что внутри у человека всё, как у свиньи. Верю тем и тем ученым. Человек часто ведет себя, как обезьяна, слезшая с пальмы, и как свинья, плескающаяся в луже на дороге. Такой обезьяносвин.
Жила-была девочка. Однажды она купила книгу «Как общаться с дураками». Пропустила предисловие и сразу читать принялась. И жаль, что пропустила. Потому что в предисловии написано, что с дураками можно и не общаться.
К чёрту гири и потери!
Обретите паруса,
Улыбнитесь миру шире,
Принимайте ч у д е с а!
Нерастраченная нежность, переросшая в силу — признак одиночества…
Иногда, для реализации чьей-то судьбы, Вселенной необходимы твои ошибки.
Совесть, стыд и честь понятия не дешёвые — далеко, не каждому, по карману…
Я езжу на работу на метро, добираюсь к нему по непролазной грязи.
Мой депутат приезжает на авто последней модели из своего уютного коттеджа на берегу залива с личным садовником и дворником.
Я плачу налог в городскую казну и квартплату за уборку территории.
Мой депутат участвует в дележе этих денег.
Мой депутат призывает меня выйти на ленинский субботник убрать весь годовалый мусор, чтобы и далее ничего не делать следующий год.
Владимир Ильич, мы ничего не путаем в твоих заветах?
Все наладится, образуется,
Так, что незачем зря тревожиться.
Все, безумные образумятся,
Все итоги, непременно подытожатся.
Были гром и град, были бедствия —
Будут тишь да гладь, благоденствие,
Ах, благоденствие!
Все наладится, образуется,
Виноватые станут судьями
Что забудется, то забудется
Сказки, сказками, будни — буднями
Все наладится, образуется,
Никаких тревог не останется
И покуда не наказуется
Безнаказанно мирно будем стариться
Вот он скачет, витязь удалой,
С чудищем стоглавым силой меряясь.
И плевать ему на ту, что эту перевязь
Штопала заботливой иглой.
Мы не пели славы палачам,
Удержались, выдержали, выжили
Но тихонько, чтобы мы не слышали
Жены наши плачут по ночам…
Вчерашний снег растаял безвозвратно,
А может быть, вернётся он, как знать?
Он позвонит ей. Скоро. Вероятно…
Она всё ждёт и не ложится спать.
Конечно, позвонит, он просто занят.
И на работе, как всегда, аврал,
Начальник постоянно всех тиранит.
Он так сказал ей, если не соврал.
На город ночь спустилась. Обречённо,
Она сидит, не зажигая свет.
Какой-то день бездарный и никчёмный,
Ни настроенья, ни желаний нет.
Сама бы позвонила, только в трубке
Всё время «абонент не абонент»…
Ломаются надежды как скорлупки
И рушится вдруг всё в один момент.
Он занят, это правда, но не службой.
С ним женщина, но вовсе не жена.
И, как бы так сказать, совсем не дружбой
Она с ним в эту ночь увлечена.
Вернётся он под утро, как с работы
И будет врать про бешеный цейтнот.
Она скорей к нему, полна заботы,
Ведь он кристально честен, он не врёт.
Так день за днём, неделя за неделей,
Их поезд по накатанной идёт.
Он год не вылезает из борделей,
Она его оттуда честно ждёт.
Одна всегда обманываться рада,
Другой привык обманом этим жить.
Ну что же тут сказать? Так им и надо!
Несокрушимый брак не сокрушить.
Жизнь продолжается, даже бессмысленная и беспощадная.
Тем, кто едет в Париж и собирается посетить Лувр, я даю полезный совет. К знаменитому музею надо попасть незадолго до открытия, войти туда в числе первых, но направиться не к началу осмотра. В Лувре никто не запрещает входить в музей и с противоположной стороны. Быстро пройдя по еще пустому коридору, можно оказаться почти что наедине с «Моной Лизой», ради которой в Лувр приходит 99 процентов туристов.
Считайте, что вам повезло. Вы можете любоваться «Джокондой» минут пятнадцать, пока зал не станет наполняться публикой. После этого можно уходить к другим шедеврам, которых в Лувре немало. До недавнего времени многие из них находились в одном зале с «Моной Лизой «, и их мало кто замечал. Все взгляды устремлялись на прославленную «Джоконду». Я бы сказал, чрезмерно прославленную.
Хотя картина Леонардо, без сомнения, гениальна. Первыми ее оценили коллеги по живописному цеху. Рафаэль, например, позаимствовал для нескольких своих портретов и композицию картины Леонардо, и технику исполнения. Король Франциск I купил «Джоконду» за небывало высокую для того времени цену. Нынешние же искусствоведы заявляют, что она бесценна.
Но так было не всегда. В начале 20-го века самым знаменитым экспонатом Лувра считалась Венера Милосская. Ее держали в качестве эталона красоты и тиражировали для широкой публики в виде статуэток. А «Мона Лиза» висела себе в так называемом «квадратном зале». Сюда заходили посетители, но более всего этот зал приглянулся художникам.
Среди таких был и Луи Беру (Louis Beroud) (1852−1930), художник, вполне успешный в те годы и не до конца забытый в наше время. Во вторник, 22 августа 1911 года, он пришел в «квадратный зал», чтобы сделать наброски для сатирической картины, одним из «участников» которой должна была стать «Мона Лиза», недавно застекленная для пущей сохранности. Л. Беру придумал забавный сюжет: парижский модник (а может быть, модница) поправляет прическу, глядя в картину Леонардо, как в зеркало.
Но на том месте, где недавно висела картина, зияла пустота. Л. Беру поинтересовался, где картина. «Вероятно, у фотографов» — ответили ему. Художник проявил настойчивость, и выяснилось, что у фотографов картины нет. «Мона Лиза» пропала! Похищена!
Музей закрыли. Полиция начала обыск и, в конце концов, установила картину преступления. Похититель зашел в музей в воскресенье, переночевал в одном из закоулков на первом этаже. На похитителе был халат служащего. Поэтому он, не вызывая интереса окружающих, зашел в «квадратный зал», снял картину с крюков, вынес ее на одну из боковых лестниц, освободил от рамы и от стекла и вынес на набережную.
Однако дальше следствие не продвинулось. Известная парижская газета объявила награду в 40 тыс. франков наличными тому, кто принесет украденную картину в редакцию или 20 тыс. франков указавшему ее местонахождение.
И тут в редакцию пришло письмо. Автор выбрал себе псевдоним «Вор» и констатировал, что охрана в Лувре никудышная. «Вор» признавался, что сам похитил из музея несколько иберийских статуэток. «Я продал статуэтки парижскому художнику, моему другу. Он заплатил мне очень мало, всего 50 франков, которые я проиграл в ту же ночь».
Как потом оказалось, автор этого письма — Жери Пьере (Gery Pieret), приятель поэта Гийома Аполлинера. Перье был авантюристом и искателем приключений на свою задницу, чем и привлек эксцентричного Аполлинера. Парижским же художником, упомянутым в письме, был Пабло Пикассо. Узнав о письме, Г. Аполлинер и П. Пикассо не на шутку струхнули. Попадать в полицию по обвинению в ограблении Лувра им, иммигрантам без французского гражданства, было никак нельзя. Купленные задешево артефакты были утоплены в Сене.
Что, впрочем, не спасло Г. Аполлинера от ареста. Кто-то донес, что поэт называл музеи кладбищем и призывал сжечь Лувр. Этого было достаточно для ареста по подозрению в краже «Моны Лизы». Г. Аполлинера выпустили только после заступничества нескольких известных писателей и журналистов.
Благодаря сенсационной краже «Джоконда» не сходила с первых страниц газет и газетенок в течение долгого времени. «Информационный шум» принес свои плоды. Количество посетителей Лувра после исчезновения бесценного шедевра возросло. Часто люди приходили только в «квадратный зал», чтобы поглядеть на место, где висела знаменитая картина.
А пресса не давала сенсации остыть. Поскольку преступника искали, но не находили, журналисты начали выдвигать гипотезы одну фантастичнее другой. Кражу картины приписывали немецким шпионам, которые сделали это, дабы унизить великую Францию… Картину вывезли в Америку и продали знаменитому мультимиллионеру Моргану… И все это обсуждалось и перемалывалось, тысячу раз проходя через людские уши и головы. И название картины в головах застревало. И рождалась мысль: действительно, великая картина, если вокруг нее столько шума.
Срабатывал также принцип, сформулированный великим Козьмой Прутковым: «Что имеем, не храним, потерявши, плачем». Те, кому посчастливилось увидеть «Джоконду», делились воспоминаниями о ней. Ценность утраты непрерывно росла. «Мона Лиза» медленно, но верно становилась в общественном сознании лучшей картиной Лувра! Лучшей картиной Франции! Лучшей работой Леонардо да Винчи! Ставки росли. Может быть, искусствоведы нашего времени безмерно печалились бы о потере самой лучшей картины в мире, если бы «Джоконда» не обнаружилась в декабре 1913 года!
При этом обошлось без погонь и перестрелок. Флорентийский торговец антиквариатом Альфредо Джери (Alfredo Geri) получил из Парижа письмо за подписью некоего Винченцо Леонарди. В письме предлагалось продать «Джоконду». Джери, приняв все это за шутку, пригласил автора в свою флорентийскую контору. 10 декабря 1913 года автор письма, худой тридцатилетний человек с усами, одетый в черный, не слишком новый костюм, явился к Джери и представился как Леонарди. За украденную картину он попросил 500 тысяч франков, упирая, однако, на то, что как итальянец-патриот, он рад возвратить на родину произведение итальянского искусства, украденное французами во времена Наполеона. По-видимому, вор не знал о том, что «Мона Лиза» была честно куплена у автора французским королем Франциском I.
По словам похитителя, картина находилась в его гостиничном номере. Вместе с экспертом, директором галереи Уффици Джованни Поджи, антиквар пошел в гостиницу, где Леонарди достал картину из чемодана с двойным дном. Убедившись в подлинности картины, антиквар сообщил в полицию, и вора задержали вместе с «Моной Лизой». Его настоящее имя было Винченцо Перуджиа (Vincenzo Peruggia) (1881−1947). Живя в Париже, он некоторое время работал в Лувре столяром и стекольщиком, но к моменту кражи в штате не состоял. Потому и подозрение на него не пало.
На суде Перуджиа утверждал, что кражу совершил, желая восстановить справедливость и вернуть итальянцам произведение великого итальянского художника. Поскольку суд проходил во Флоренции, а не в Париже, патриотические заявления свое дело сделали. Похититель отделался наказанием довольно мягким: один год и пятнадцать дней тюрьмы. По-видимому, у многих итальянцев «подвиг» Перуджиа вызвал одобрение. По крайней мере, вскоре появилась минеральная вода (со слабительным действием) под названием «Джоконда», на которой кроме прославленной картины был изображен и хитрый мужчинка с усами, весьма похожий на «похитителя столетия».
Сама же «Мона Лиза» уже 20 декабря 1913 года возвратилась в Лувр. И возвратилась настолько известной, что плоды этой известности туристам приходится пожинать и поныне. Вряд ли сейчас можно по-настоящему разглядеть великое творение Леонардо без маленьких хитростей, о которых я написал в начале статьи.