Моя украденная жизнь в туман летит.
И полотном седым покрыта сожалений.
За опрокинутою радугой дрожит
Тень маски с прорезью для глаз пытливых гения.
Заснули люди, звери, пальмы и холмы.
И от росы густой судьба цветам клонится.
О, как рыдающе, алмазами полна,
Украденная жизнь в туман ложится.
Забытый миг, где тихий смех теряется в листве берёз,
из памяти фонтаном грёз однажды вдруг взметнётся вверх.
Возьмём в ладоши тёплый луч и отворим всем небеса.
Счастливых слёз падёт роса противовесом бывших туч.
Как оценить надежды шлейф? Торопится сердечный слог.
Мы к будущему на порог легко взлетим, мечты согрев.
Под благолепием межзвездья
Гнев наш стихнул мерный.
И в вечных жизней кутерьме
Стоптался стон душевный.
Раскалывать огонь в звезде
Для удовлетворения обманом
Уж не позорно ли? Самим себе
Мы вечный суд вершить не перестанем.
Когда вдруг остановит твой тихий взгляд в окно
какое-то движение теней в саду, в сирени остролистой,
ты в чувствах томных потеряться грезишь,
в покое непонятно-радостных туманных волн былых.
И тает счастливо седое нынешнее ощущенье
под плавный дальний трепет юности полузабытой.
Как нежно-удивлённо вспоминаешь ты своё
такое страстное, но чистое волшебное смятенье,
и звуки гулкие садов, и музыку далёкую,
и тени под деревьями меж майских бликов солнца.
И тут перед тобой на миг внезапно узнанный —
один весенний день. Вот он, встаёт из дали так,
как иногда пред удивлённым взором памяти
встаёт давно упавший в детство сон.
Когда-то в небе просыпалось сладко,
Бледнеющей звезде улыбкой просияв.
Мы убегали по росе-загадке,
Чтоб слиться с озером, брызг веера подняв.
Жизнь ощущая юношески бурно,
Мы не хотели о грядущем размышлять.
Наш путь по-доброму пройдёт иль дурно —
А разница? Ведь всё равно нам умирать
Когда-то. Очень далеко. Не скоро.
Какая это птица там в саду поёт?
Мы шли домой, неся кувшинок ворох
И веря, что за поворотом счастье ждёт.
И вот… по очереди гаснут нудно
Похожие все друг на друга годы снов.
И нынче небу пробуждаться — трудно…
А завтра — склад ошибок заперт на засов.
Стонет ива. Плачет туча.
Осень город тенью мучит.
Плачу третьи сутки,
Осталось пол минутки.
Вот и улыбка.
Получилось это
Оттого, что слёз больше нету.
Печаль зыбка…
Даль разбита на полосы смелые.
Да и нет, чёрные и белые,
А вышло — серо.
Закрывает балаган
Лишней жизни капкан,
Мишень — вера.
Вечерний город грохочет скукой.
Рекламы радугой — залп в глаза.
Клубный угар грозит мукой,
Крики в потерянный взгляд вонзая.
Вспомнишь бабочку в грохоте ночи,
Встретишь ладонью слезу на лету,
И вдруг так сильно узнать захочешь —
Где же он, Мир твой? Ведь он — не тут.
Ладонями ширму построй тихо,
Грохота плотный напор обезвредив.
Видишь ли ты свой мир, трусиха?
Греет ли свет, которым ты бредила?
Заключая договор с дьяволом — внимательно проверьте реквизиты платежа!
Тихонько, тихонько крадётся рассвет.
Солнца свет — он есть или нет?
Может навечно останется пыль
Дымных лесов, отменяя быль…
Тихо летит сероватая мгла,
Ветром прижатая, в поле легла.
Тянется, тянется время во мгле.
Стынет смола на сосновой игле.
Лунный луч
Лунный серебристый луч —
Падает через моё окно…
Очень я прошу, себя не мучь,
Ведь к тебе приеду всё равно.
Вспомним вместе золотистый луг,
Первые осенние цветы,
Как мы шли, не разжимая рук
Прямо до небесной высоты.
Снова повторится этот путь,
Души никому не разлучить,
Нам уже с дороги не свернуть,
Остается только лишь любить.
Лунный серебристый луч,
Чуть дрожит, к тебе, сейчас маня,
И вселяет в сердце моё грусть —
Как ты там, родная, без меня?!
автор Людмила Купаева
Страшилка для взрослых девочек: бабайка придёт, а ты ненакрашенная, лохматая и жирная!
Как не крути, а ветер дует в ту сторону, куда флюгер указывает…
Те, кто выразил неуважение к человеку, себя уважающему, смешат его этим и только.
Все начинается в гримерке.
Ты сидишь у зеркала, разглядываешь свое отражение, и в голову закрадывается порочная мысль, что ты на сцене можешь быть кому-то интересен. Что ты можешь быть кому-то нужным. Своего рода обязательная социальная польза любого искусства — тебе начинает казаться, что именно ты сможешь удовлетворить какие-то потребности зрителя.
После этого ты массируешь твердыми подушечками пальцев дряблые щеки, расправляя собственное лицо до чего-то более-менее пристойного, и выдаешь акт первый. Пока еще незрелый, пока еще по-юношески эгоистичный, в большей степени преследующий жажду рассказать о себе, поделиться собой. Но оказывается, что твоя жизнь — это слепок с сотен других жизней, их вялотекущее подобие, их приевшаяся до тошноты копия.
Зритель смотрит и зевает.
Зрителю скучно.
Возвращаясь в гримерку, ты уже знаешь, каким будет твой следующий ход. Ты берешь грим и начинаешь накладывать его на контрастную, красно-белую кожу. Ты меняешь форму, цвет, вкус, смысл. Ты на собственном лбу, как на твердом фундаменте, строишь из белил анфилады или амфитеатры. Консерватории из румян для удовлетворения духовных ценностей, библиотеки из силикона для жаждущих интеллектуального корма и пенолатексные зверинцы для индустрии развлечений. Акт второй. Выход.
Зритель поднимает бровь.
Зритель лениво перешептывается.
Зритель заинтересован.
Где-то там под слоями грима до твоего мумифицированного лица долетает эхо внимания.
Едва уловимое. Уже распробованное, но кажущееся таким далеким и недостигнутым.
Внимания, которого тебе мало. Которого тебе всегда будет слишком мало.
Гримерка.
Ты смываешь грим.
Ты задумчиво смотришь на свое отражение.
Ты решаешься.
Остается самый последний, самый смелый и самый запрещенный прием.
Твой выход. Занавес поднимается. Свет!
Зритель молчит.
Зритель удивлен.
Зритель встревожен.
Зритель превращается в черное ночное небо, по которому сейчас идет дрожь — преддверие грядущего шторма.
Твой выход! Выжми максимум!
И зритель смотрит,
смотрит,
смотрит,
всматривается в бездну,
во вселенную,
в прошлое и грядущее,
в деревянные подмостки сцены, на которой новый ты — на которой больше никого нет.
Вопреки глянцевым заветам «любить себя» и бесконечно себя холить, как породистую лошадь, очень полезно работать до одури, ставить перед собой амбициозные, порой безумные задачи и справляться как минимум с некоторыми из них. Не бояться провалов. Сохранять молодые желания. Учить, не впадая в менторство, и учиться, не впадая в детство. Гореть, светить и освещать до последней капли воска.