Ещё не встречал классного фильма о шахматах. Виденное до сих пор — это доски с правым чёрным углом, деревянные пальцы актёров и чемпионы мира с двухлетним стажем.
это лето как новый помост
как трамплин между прошлым и будущим
раскачаться всей силой до звезд
пролететь ветром морем бушующим
и ворваться в цветущий июнь
в аромат земляники с черешнею…
теплым дождиком смыть злость и дурь
зимний сплин и весенние нежити…
это лето-
простор и тепло
это лето-
любви вдохновение
оно будто со мной за одно
каждым вдохом и каждым мгновением
я пишу — и поет соловей
и кукушка за лесом аукает
над рекой разгорается день
солнце жаркое землю баюкает
в сонном гуле трудяги шмеля
в опадающих свечках каштановых
теплый воздух июньского дня
первый летний
волнующий
радужный
…
Бывает, что молчание — подбор цензурных слов.
Аркадий Бабченко
May 31 at 10:49am ·
Аркадий Бабченко умудрился оскорбить чувства скорбящих по Аркадию Бабченко ©.
Скажите, я ах@@нный чувак, ага?
ЗЫ: Когда меня все-таки грохнут, кто будет скорбеть — укушу! © ---------------------------------------------------------
Часть первая. Я Бабченко понимаю.
За мной следили-то всего один раз в жизни. И то в течение недели. И это не было обусловлено политическими мотивами — просто зам Кадырова оскорбился чуть-чуть. И меня не собирались убивать — так, помутузить немного. До больницы.
Тем не менее, было неприятно. Я ведь совсем не ниндзя. А их было трое — здоровенных, бородатых и злых. Я видел их каждый день — в машине, стоявшей возле редакции. Мне приходилось выходить с работы с коллегами (в коллегах у меня тогда были одни только хрупкие красавицы), выбегать из вагона метро и садиться в поезд, идущий в другую сторону, чтобы потом снова пересесть обратно. Про вход в подъезд, в лифт, выход на лестничную площадку вообще молчу. Самые неприятные минуты.
В ещё большее уныние приводило то, что я понимал: ничего, кроме постоянного контроля периметра, я сделать не могу. Обратиться к друзьям — значит, поставить под удар и их. Обратиться в полицию? Вот в эту полицию, сотрудники которой фигурируют в уголовных делах, как первые, кто сливает информацию бандитам? Ага, побежал…
В общем, это была не жизнь, а пытка (психологическая, разумеется).
У Бабченко «не жизнь» длится не неделю, а много лет. Глупо спорить с тем, что количество желающих увидеть его в белых тапках наберётся на целый полк. Что угрожают ему ежедневно — почитайте комментарии к любому его посту. И тут совершенно не важны причины и реальность этих угроз — пронести их «мимо рта» всё равно не получится. Сотни угроз окажутся трёпом, а на сто первой, самой неправдоподобной, ты встретишь двух быков с битой в своём подъезде. Тем более, в сегодняшней Украине, переполненной оружием, съехавшими с катушек воинами (как тьмы, так и света), и агентами всех существующих на планете влияний.
Так что Бабченко я понимаю. Плевать на цирк, устроенный СБУ. Предъявили или не предъявили «жертве» стоящие доказательства заказа. Судя по всему, не предъявили. Возможно, использовали в своих целях. Плевать. В Украине я не живу, а в России цирк — вообще самый передовой в мире. И Бабченко никому ничего не должен (кроме как Прилепину за пиво). Он имеет полное право (и что главнее — полные основания) как бояться за свою жизнь, так и попытаться обезопасить её. Любыми средствами.
«Бабченко жив — это, конечно, хорошо, но…»
Без «но». Хорошо. Точка.
Вторая. Я Бабченко завидую.
За 41 год умудриться прожить восемь жизней (и проживёт, надеюсь, ещё шестнадцать). И ни одна из них не была скучной и серой.
Скука и серость — мои главные страхи, не по дням, а по часам становящиеся явью. Прямой путь в могилу, который, возможно, мучительнее выстрелов в спину. Вот и завидую.
Посмотреть на собственную смерть со стороны — этого не смогли ни Сальвадор Дали, ни Сид Вишес, ни Ромен Гари. Дико круто. Сидишь в морге, закутанный в одеяло — и наблюдаешь, как твою семью собирается взять на поруки Валентина Матвиенко. Как тебе «сочувствует» сам Лавров. А потом, спустя сутки, весь пропагандистский полк — от Скобеевой до Шария — рвёт на себе волосы от того, что ты не сдох. Чиновники «цивилизованных европейских государств», глубоко аморальные лицемеры, надувая щеки рассуждают о чести. Твои «друзья» пишут некрологи, один другого слезливее, а потом тыкают тебя мордой в «журналистскую этику».
И за всем этим ты наблюдаешь живой.
Вероятно, только смерть и последующее воскрешение могут так явно показать, кто есть кто. Раздеть догола. Абсолютно бесценная информация.
Меня всегда поражали разговоры о морали в глубоко аморальной стране, но нынешние — за пределами космоса. В России слово «мораль» имеет право произнести разве что несуществующий памятник святому Франциску. Это ж какую наглость надо иметь, какое самомнение (тоже, кстати, завидую — мне бы не помешали).
«Ах, что чувствовали его мама и дети, как он мог!». Да давайте со своими разберёмся. Они чувствуют себя не ахти каждый день. В конце концов, наша высокодуховная страна только из них и состоит.
«Ах, нельзя шутить со смертью!». Так многим не то, что нельзя — смысла никакого нет. Ходячие мертвецы. Ни друзей, ни врагов, ни потрясений — одно только бесконечное бурление говн.
Это редчайшая удача — посмеяться над смертью. Сказать ей: не ты, дура, правишь этим миром, а жизнь, молодость и азарт.
Бог мой, в какое жуткое уныние приводит меня то, что мертвецов, оказывается, такое количество. Про «журналисткую этику» опять вспомнили. К СБУ у них, 20 лет живущих под Путиным, вопросы. С ума сойти.
Третья. Я Бабченко благодарен.
Илья Яшин не был у меня дома семь лет. Рома Попков и Лена Боровская — почти год. Сашку Батурина лет пять я не видел. А тут все пришли. И Вася Навзнич из Твери наконец доехал. И Одеколон из Испании. Отлично посидели. В итоге)
Четвёртая. Некролог.
Конечно, сутки было очень тяжело. Абсолютная пустота и отчаяние. И горло болело, будто амбал сдавил. И я, конечно, думал, что про Бабченко написать. Не ради выпендрёжа, а в качестве самолечения. Вспомнишь, проговоришь, напишешь, прорыдаешься — и хоть чуточку легче. Но пока думал — понял, что из историй, произошедших за время нашей с ним дружбы, относительно приличная только одна (катание на коньках в «Эрмитаже» не беру — хотя это тоже неприлично, нельзя как беременные коровы кататься).
Сидим, в общем, в «Жан-Жаке» на веранде. Лето, тепло. Знакомые проходят мимо, подсаживаются, выпивают, уходят — а мы сидим, болтаем. Ночь уже. И тут Бабченко замечает какая-то пара (тоже мимо проходили). Садятся к нам. Женская часть пары оказывается американкой, но довольно сносно говорящей по-русски. Приехала в Москву на неделю в командировку. Не успели толком представиться, как Бабченко говорит ей: «У меня, между прочим, чёрный пояс по кунилингусу». Вообще он всегда так с женщинами знакомится, причём вне зависимости от присутствия рядом сопровождающего (вот как за это никто до сих пор не убил, объясните мне?). Женщины либо смеются, либо смущаются, либо хмурят брови, но дальше этого дело, естественно, не идёт. А тут американка эта, спокойно так, по-деловому, посмотрев на часы (сразу видно — человек из страны победившего капитализма) говорит: «Пошли. Моя гостиница как раз рядом».
Никогда я не видел Бабченко таким смущённым.
Допил, расплатился — и к жене уехал)
Живи долго, Бабченко.
Еще минута и в мишеньку…
Простому человеку — куда ему податься
Среди глухих хэштегов и сладенького глянца?
В эпоху безрассудства нет места постоянству.
Далеким от безумства, куда же нам податься?
Сегодня в моде легкость, сегодня в моде пьянство,
Духовная убогость, актерское жеманство.
Среди надутых губок и глупых головешек
Куда нам деться, грубым? Куда нам, нехорошим?
Ведь люди, как мартышки, желают развлекаться,
Проблемы не колышут купающихся в хамстве.
Бахвальство всяко выше скупого графоманства.
Никто нас не услышит в заблудшем государстве.
Быть может мы когда-то духовно обнаглеем,
И в барские палаты ногой откроем двери?
Быть может мы сумеем, быть может нас услышат!
Поднимемся с коленей, свободнее задышим.
Но мертвый Балабанов вещает нам с экрана:
Когорте истуканов нужнее сериалы.
В чем сила, брат? Не скажут. Ведь сильные в окопах,
А слабые все пляшут, а слабые все тонут.
Средь оголенных задниц и декольте открытых
Морали затерялись, но души не убиты.
Куда нам деться, сильным? Кому поведать правду?
Из загнанной России уже не сделать Спарту.
Простому человеку откроет кто объятья?
Одно лишь только небо, да Божье распятие.
Размеры гонорара превышает среднее убожество политеческого неприкосновенния !
Стараюсь не хандрить… не обижаться…
На время, что ведёт меня по краю…
Я счастлива, что мне не восемнадцать!
Что я мудрей и знаю то, что знаю!
Конечно… можно дальше притворяться…
Идеалистом и глаголить ересь…
Но мне не жалко, что давно не двадцать!
Ведь в этом есть особенная прелесть!
Ловлю момент, пытаясь насладиться!
Расправить парус и поймать свой ветер!
Практически не грустно, что за на… дцать!!!
Ведь на моих глазах взрослеют дети, внуки!
Не сочиняю глупых отговорок,
Не думаю, а кто и что там скажет!
К чему печаль, что скоро будет… на…дцать?
Ведь каждый год мне дорог, мил и важен!
Что толку унывать и огорчаться:
У всех одна и та же перспектива!
Плевать на то, что мне не восемнадцать!
Я счастлива, любима и красива!
Ходят слухи, мною быть опасно!
Глупо безоглядно доверять,
Стыдно жизнь свою предать огласке,
В шесть утра ложиться пьяной спать…
Говорят, быть надо осторожней —
Слушать мужа, «дядю» и Минздрав,
Чтоб не сгинуть сволочью порожней,
Вкус «нормальной» жизни не познав!
Говорят, взять нужно ипотеку
И растить надёжных сыновей,
Детские мечты забыв навеки —
В тридцать лет пора бы стать взрослей!
Мне плевать на ваши кривотолки,
Серпентарий умственных калек!
Мне милей бродяги на задворках,
Чем пустой «успешный» человек!
Я уйду от пыли смертной скуки,
Улечу, уеду, убегу!!!
Буду жить с любимым хоть в лачуге,
Но на милом сердцу берегу!
В том краю не надо быть успешной,
Там в цене любовь и красота!
Океан могучий и безбрежный,
И свободы дивной простота.
Свет рвётся в окна от фанарных ламп,
Пронзая полумрак салона электрички,
В наушниках на взрыве Честер, «numb»!
Сижу пью пиво, вредная привычка.
Вагоны мчат вперёд сквозь тьму,
Стучат колеса, грусти навевая,
И хочется писать, но вот кому?
Зашёл в тупик и выхода не знаю.
И вроде в голове полно куплетов,
Красивых, чистых, нежных и простых,
И вроде вот уже настало лето,
Но только некому писать мне их.
И мчит меня по рельсам электричка,
А хочется умчаться сквозь года,
Но только вряд ли есть такая бричка,
И может и не нужно мне туда.
Но мчит вперёд ночная электричка,
В окне меняя быстро города,
Сижу пью пиво, вредная привычка,
Не замечая как летят года.
И так вся жизнь, пустая электричка,
То свет то тьма врывается в салон,
И слово жизнь, пожалуй здесь в кавычках,
Ведь здесь она, обшарпанный вагон.
Все чаши испиты. Все чувства изжиты.
Нет ягоды той, вкушена, не единожды.
Искусство, пронизано. Культура, пропитана.
Всё насквозь, не просто, переосмыслено,
Сизиф не завидовал.
Тупик.
Где начало? Приюта причалы.
«Мария Селеста» не так одичала,
Где тернии дали душа повстречала.
Дороги истоптаны, двери исхлопаны.
Общение плод, прогнивающий, досыта.
Молчание продано, дорого золото.
В руках герб, достойно несет, пустословие.
И крик не от боли и не безысходности.
Вода в ступе с сохла. Соломоново Солнце…
Будет вам и солнце, будет вам и лето,
Будет бегать тонкий дождик по лугам,
Поплывут над речкой алые рассветы,
Будет всё как надо — обещаю вам.
Не могла же это я сама придумать…
Мне ума не хватит, чтобы охватить,
Все кругом приметы: ахи, вздохи, шумы,
Чтобы без сомнений взять и заявить:
Будет, точно будет… Хоть и ветер мает,
Хоть сегодня виснут тучи над трубой,
Но июнь случится сразу после мая,
И о том пропела птаха надо мной,
Листья прошептали, травы прошуршали,
Первая редиска прохрустела мне,
И сороки звонко (как без них!) трещали
Целый день сегодня, что конец весне
(жаль её немножко)… Пусть не все дорожки
До конца прогреты в солнечных лучах —
Но открыло лето яркую обложку,
Застучали стрелки в золотых часах.
И не век над нами серому кружиться,
Будет и цветное — надо подождать:
С неба разлетятся голубые птицы,
Разнесут по свету лета благодать!
Один день без пива… тождество интернета в ребусах…
Мотив счастливый лишь однажды,
Не зная нот, играет каждый
На детской дудочке надежды,
На тихой дудочке любви…
Его губами не поймаешь,
Его словами не обманешь,
Его в неволю не заманишь,
В какие сети ни лови
Он сам слетает в чьи-то руки.
И от улыбки до разлуки
Нас приручают эти звуки
Вернее самых добрых слов.
И вот в саду шальные ветки,
И вот промокшая до нитки
Чудная музыка калитки,
Родная музыка шагов
Мотив счастливый лишь однажды,
Не зная нот, играет каждый
На детской дудочке надежды,
На тихой дудочке любви…
Погода нынче приказала:
Не знаю даже как помягче бы сказать,
Залезть с башкою в одеяло
И сутки из него не вылезать!