Люби моё сердце, люби,
До десятого тела лети…
И это при живом то боге…
И это… поцелуем с плеч…
И это… орфографией бездонной.
Трогай, о Господи, трогай,
Десятую речь срезая ножом с пера
Оттачивая всевозможность.
Моё огненное, моё холодное, прекрасное моё,
Дверь закрывай, в неё вошла та, кто должна…
Нам были должны друг друга…
Теперь мы должны друг другу…
Вот в эту зиму, где позвонков ледяная святость,
Где боги спешились снегом,
Где нас осталось огненных лишь двое среди зимы.
Чем было дальше, что было больше?
…было можно.
И мы сошлись сюда…
Как хорошо, как напролом,
Как ветки нам царапали лицо,
Как пальцы нежностью прощали,
Как неподатливо и сплетено,
Как тишиной пронзительно молчали…
Как не могли и в этом умирали.
Пиши, живое, родословную касаний и любви,
Рисуй нам стрелки, отрывай календари,
Сопротивляйся, тонкое, моли…
Что снимешь ночью, знай — того уж нет.
Целуй её — твой тепловой удар…
Касайся, не касаясь языка…
Как плохо без неё, как холодно где нет,
Как непокорно.
Немногословность донельзя испей
И допоздна, и заполночь, и только
Тогда вернется чистокровной речь…
Тогда вернется крест на крест,
… … … …,
Буди меня, любовь моя,
На рассвете каждого дня…
И увози нас на край земли,
На все четыре стороны юга
И там взрывай, чтобы никто не пострадал…
Мне легче быть воздухом и огнём
Там, где мы отнимаем друг друга у наших ласковых рук.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2018
Свидетельство о публикации 118010205210
Черные лодки из черного кипариса плывут,
Маслины глаз нежностью смотрят на свет свечей…
Опиум мой,
Когда ты становишься моим сном,
Я твой и больше ничей.
Руки находят друг друга в шелесте ларго…
Обретая следы, мы торопимся перейти на ты…
Ночи предвечные делить с тобой,
Научившись не оглядываться.
Опиум мой,
Когда ты становишься моей строкой,
Я твой и больше ничей.
Слово… дай ему высказать себя всей полнотой голода.
Под фолиантом неба сжатых губ…
Опиум мой,
Когда я выльюсь строкой тебе под сердце,
Я твой.
Так примеряются к жемчужным строкам,
Так впитывают порами молчанье,
Так лечат швы, читают линии и знаки,
Так пребывают пред рассветным алтарем,
Опиум мой.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117123010936
Intemerata
…
Дай Бог чтоб не осталась пустота в нас,
Как последняя возможность.
Где имена не кратны, многосложны,
Где «вспыхнет роза на груди креста»!
И ты, в руках сжимающий ключи,
Елей цветения дарующий в ночи,
Где черно-золотых чернил летели звуки
Слогов повторных и резных
(Без Моисеевых страстей)
Они ступали мощью всей
На хрупкость каждой буквы.
В пылинку намертво связав
Наследный звук скрещенной яви,
Где был замешан алфавит
На девственной бумаге.
Нас не хватило на затмение любви,
Нашим телам внушали равнодушье…
Но между скрещенных неумолимых шпаг
Летела бабочка, и кто-то делал шаг…
Обезоружен.
Одни гримировали нас в скалу,
Другие подавали нас к столу,
С принципиальной тьмой мешая густо.
И был терпеньем стянут ты,
Исконной силой красоты,
Ты в ней стоял,
Стоял обезоружен.
Ты целовал ее в уста,
Горела роза на груди креста…
Под языком дрожала теснота,
И ты был ей единственной
Послушен.
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2017
Свидетельство о публикации 117123009271
И Люссак по жизни
Сильно не страдал,
Что когда родился
Сразу Геем стал…
Они говорят: зло побеждает тогда, когда добрые сидят сложа руки. И они же говорят: если тебе что-то противно, ты лучше пройди мимо.
Сам великий Дарвин
Не скрывал изъян,
Что по пьяни был он
Предком обезьян…
Бывают моменты, когда людей нет — оглохли,
тебя никто не слышит,
некому ничего сказать,
тогда мир безлюден
Станиславу Говорухину!
Здесь, в этом мире, каждый гость,
Родился, вырос, жил и умер,
Когда зучит последний зуммер,
Войдет в доску последний гвоздь!
Один в забвение уйдет,
Его ухода не заметят,
Другой, промчится словно ветер,
Но на сердцах оставит лед.
Не к ним сейчас моя строка,
Ушел, в последнюю дорогу,
Титан кино, каких не много,
А след оставил на века!
скажи мне правду: летом классно? честно? зачем все пишут «солнце» и «жара»? твердят кругом, повсюду, повсеместно мол «выходить на улицу пора»? мол «лето — это жизнь, живи моментом: сейчас или ни разу, никогда»
…тут небо цвета мокрого цемента вовсю сполосовали провода.
мне лето — это бабочки на поле, смородина и бабушкин компот, тот гвоздь, которым ноги распороли, от кислых слив болеющий живот. стекающий пломбир по липким пальцам, рыбешки в Волге, деревянный плот, шуршание fm-радиостанций, испачканный иргой счастливый рот. мне лето — это юность-юность-юность, гитарный гриф, мелодии не в такт. да только я куда теперь ни сунусь — везде «не там», «не то», «не тут», «не так». мне лето — это жизнь без дат и чисел, будильников, звонков, календарей, закат, что тонет в мяте и мелиссе, разводы ярких мыльных пузырей, которые ты делал из шампуня на зависть всей дворовой ребятне.
а лето… что тут скажешь об июне?
в нем больше октября, чем есть во мне.
Утром… кофейным… Смахнув одиночество,
Память вдохнет аромат твоих губ…
Морось дождя и ночные пророчества,
Дымкой растают, водой протекут…
Терпкий глоток, наполняющий нежностью,
Каждую клетку заполнит тобой …
Прикосновение прошлого с вечностью…
Шелковой рифмой вспорхнет под рукой.
Как послевкусие утра… кофейного…
Воспоминание сердца в стихах …
Нежность моя, в каждом блике мгновения.
Жгучей молитвой на влажных губах.
Всё может быть. Быть может всё.
Ведь у Судьбы сынок растёт —
Шальной проказник, мальчик Шанс,
Ребёнок — праздник. Он за нас.
Пусть Шансик мал и слаб пока,
Не идеал и не легка
Задача сладить с пацаном.
То он не кстати, то Облом —
Его братишка хулиган
Сопрёт все фишки и капкан
Поставит прямо на пути,
Нароет ямы — не пройти,
Но Шансик есть. Он юн, но крут.
Он где-то здесь, а может тут.
Его придётся поискать.
И пусть смеётся Шанса мать,
Над нашей жизнью и игрой
И над немыслимой порой
Забавной верой в чудеса,
Но маг умелый Шансик сам.
Когда б его не упустить,
Шанс он такой — всё может быть.
Но и с ним можно договорится только
на ограниченное число чудес.
Так что пользуясь его щедростью,
необходимо каждый раз советоваться с Умом.
Что-то в жизни не вяжется.
Видно спицы не
Много прожито, нажито.
Всё круги на воде.
Ну и пусть не отлажена
Эта жизнь как часы.
Много сделано важного.
Есть что класть не весы.
Много создано, кажется.
Всё не так и не то.
Планов жизненных саженцы
Прочно скованы льдом.
Что творю, разрушается,
Рассыпается в прах.
Но по старенькой матрице
Всё чиню впопыхах.
Что-то в жизни не клеится.
Нужен клей попрочней.
Жизнь совсем не безделица.
Быть придётся умней —
Что не клеится, степлером
И на скобы крепить.
Чтоб когда-нибудь вечером
В жизнь мечту воплотить.
Справедливость, в принципе, жестока,
потому как ей приходится сражаться.
В битве же не избежать сего порока,
если в сущности процесса разобраться.
Почти тысячелетие на нынешней территории России господствовали Скифы. Их не могли сломить ни империя персов, ни Александр Македонский. Но вдруг в одночасье этот народ таинственно растворился в истории, оставив после себя лишь величественные курганы…
Кто такие скифы
Скифы — греческое слово, с помощью которого эллины обозначали кочующие народы, проживающие на территории Причерноморья между течениями рек Дона и Дуная. Сами скифы называли себя саки.
Для большинства греков Скифия являлась диковинной землей, на которой обитали «белые мухи» — снег, и всегда царил холод, что, конечно, мало соответствовало действительности.
Именно такое восприятие страны скифов можно встретить у Вергилия, Горация и Овидия. Позднее, в византийских хрониках, скифами могли называть уже и славян, и аланов, хазар или печенегов.
А римский историк Плиний Старший писал еще в I веке нашей эры, что «название „скифы“ переходит на сарматов и германцев», и считал, что древнее наименование закрепилось за многими из наиболее отдаленных от западного мира народов.
Название это продолжало жить и дальше, и в «Повести временных лет» неоднократно упоминается о том, что греки называли народности Руси «скифью»:
«Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою множество варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи: этих всех называли греки «Великая Скифь».
Считается, что самоназвание «скифы» означает «лучники», а началом возникновения культуры скифов принято считать VII век до нашей эры.
Древнегреческий историк Геродот, у которого мы встречаем одно из самых подробных описаний жизни скифов, описывает их как единый народ, распадающийся на различные племена — скифов-земледельцев, скифов-пахарей, скифов-кочевников, царственных скифов и другие. Впрочем, Геродот также считал, что скифские цари — потомки сына Геракла, скифа.
Скифы для Геродота — это дикое и непокорное племя. Одна из историй повествует о том, что греческий царь сошел с ума после того, как начал пить вино «по-скифски», то есть, не разбавляя, как не было принято у греков: «С этого времени, как спартанцы рассказывают, всякий раз, когда хотят выпить вина покрепче, говорят: «Налей по-скифски».
Другая демонстрирует, насколько варварскими были нравы скифов: «Каждый имеет по обычаю много жен; пользуются они ими сообща; они вступают в связь с женщиной, выставив перед жилищем палку». При этом Геродот упоминает, что и скифы посмеиваются на эллинами: «Скифы презирают эллинов за вакхическое исступление».
Борьба
Благодаря регулярным контактам скифов с греками, активно колонизирующими окружающие их земли, античная литература богата на упоминания о народе кочевников. В VI веке до н.э. скифы вытеснили киммерийцев, разгромили Мидию и, таким образом, завладели всей Азией.
После этого скифы отступили в регион северного Причерноморья, где и начали встречаться с греками, борясь за новые территории.
В конце VI века персидский царь Дарий пошел войной на скифов, однако несмотря на сокрушительную мощь своего войска и огромное численное превосходство, Дарию не удалось быстро сломить кочевников.
Скифы выбрали стратегию изматывания персов, бесконечно отступая и кружа вокруг войск Дария. Таким образом, скифы, оставшись непобежденными, заслужили себе славу безупречных воинов и стратегов.
В IV веке скифский царь Атей, проживший 90 лет, объединил все племена скифов от Дона до Дуная. Скифия в этот период достигла своего высшего расцвета: Атей был равен по силе Филиппу II Македонскому, чеканил собственную монету и расширял свои владения. Особые отношения у скифов были с золотом. Культ этого металла даже стал основанием для легенды о том, что скифам удалось приручить грифонов, охраняющих золото.
Возрастающая сила скифов заставила македонян предпринять несколько масштабных вторжений: Филипп II в эпическом сражении убил Атея, а его сын, Александр Македонский, пошел войной на скифов спустя восемь лет. Однако великому полководцу не удалось разгромить Скифию, и пришлось отступить, оставив скифов непокоренными.
На протяжении II века сарматы и другие кочевники постепенно вытесняли скифов с их земель, за ними остались только степной Крым и бассейн нижнего Днепра и Буга, и в итоге Великая Скифия стала Малой. После этого Крым стал центром скифского государства, в нем появились хорошо укрепленные фортификации — крепости Неаполь, Палакий и Хаб, в которых скифы укрывались, воюя с Херсонесом и сарматами.
В конце II века Херсонес обрел могущественного союзника — понтийского царя Митридата V, который пошел войной на скифов. После многочисленных сражений скифское государство было ослаблено и обескровлено.
Исчезновение скифов
В I и II веках нашей эры скифское общество уже сложно было назвать кочевническим: это были земледельцы, достаточно сильно эллинизированные и смешанные этнически. Кочевники-сарматы продолжали теснить скифов, а в III веке начинается вторжение в Крым аланов.
Они опустошили последний оплот скифов — Неаполь Скифский, располагавшийся на окраине современного Симферополя, но не смогли остаться надолго на захваченных землях. Уже вскоре началось вторжение на эти земли готов, объявивших войну и аланам, и скифам, и самой Римской Империи.
Ударом по Скифии, таким образом, стало нашествие готов около 245 года нашей эры. Все крепости скифов были разрушены, а остатки скифов бежали на юго-запад Крымского полуострова, прячась в труднодоступных горных районах.
Несмотря на кажущийся очевидным полный разгром, Скифия еще недолго продолжала свое существование. Крепости, оставшиеся на юго-западе, стали прибежищем для спасавшихся бегством скифов, также несколько поселений было основано в устье Днепра и на Южном Буге. Однако и они скоро пали под натиском готов.
Скифская война, которую после описанных событий вели римляне с готами, получила свое название из-за того, что название «скифы» стало использоваться для обозначения готов, победивших скифов настоящих.
Скорее всего, было в этом ложном именовании и доля правды, так как тысячи побежденных скифов влились в готские войска, растворившись в массе других народов, воевавших с Римом. Таким образом, Скифия стала первым государством, рухнувшим в результате Великого переселения народов.
Завершили дело готов гунны, в 375 году напавшие на территории Причерноморья и убившие последних скифов, обитавших в горах Крыма и в долине Буга. Конечно, многие скифы опять-таки присоединялись к гуннам, но ни о какой самостоятельно идентичности уже не было и речи.
Скифы как этнос исчезли в водовороте переселений, и остались только на страницах исторических трактатов, с завидным упорством продолжающих именовать «скифами» все новые народы, обыкновенно дикие, непокорные и несломленные.
XIX век. Центральная тема писателя — человек.
XX век. Центральная тема писателя — общество.
XXI век. Центральная тема писателя… писатель. Ибо надоел и человеку, и обществу.