«Простите»… В этом все сказалось, —
Теперь все ясно для меня, —
Моей любви ты испугалась, —
Она всегда тебе казалась
Скучнее траурного дня…
Ну, что ж… прости! Немой досады
На встречи наши не таи, —
Я не искал за них награды…
Прости, и мира и отрады
Да будут полны дни твои!
Прими последнее моленье
Тобой истерзанной души! —
Забудь меня, как сновиденье,
Как стих печали и сомненья,
Как бред полуночной тиши…
Прости! Всю прошлую тревогу
Беру я в спутницы себе, —
Свою печальную дорогу
Я с ней пройду, моляся богу
Лишь только, только о тебе.
Гордыню можно купить деньгами
Гордость — никогда!
Что бы не случилось,
не лиха беда,
если есть горшочек,
ну, а в нём еда!
Нам надо проститься,
Остаться друзьями.
Мы сможем смириться,
Ведь стена между нами.
Мы сможем смириться,
Продолжим жить дальше.
Нам надо проститься,
Не надо нам фальши.
Не надо противиться,
Не надо молчания.
Нам надо проститься…
…До свидания…
Когда захочет дама соблазняться,
ей всё равно, как будешь изъясняться,
и будет это хлеб души иль на уши лапша,
раз дама хочет, значит — ША!
Из воспоминаний Зиновия Высоковского про Аркадия Исааковича Райкина
* * *
После окончания Щукинского училища я пошел работать в Театр миниатюр к Владимиру Соломоновичу Полякову, который до 1959-го года писал все тексты для Райкина. Потом они поссорились, и Поляков создал свой Театр миниатюр. Конечно, я думаю, Райкину было не все равно, что ставит Поляков. Это была уже настоящая конкуренция. Ведь к нам в театр приходили такие люди, как Утесов, Смирнов-Сокольский, Галич, Богословский, Миронова и Менакер, Светлов писал для нас. А я с ним пил водку ночью. И он говорил: «Запомните, Зямочка. В Москве в три часа ночи плохой водки, как и плохой женщины, быть не может».
* * *
В 1985 году я сделал моноспектакль в государственном Театре эстрады, который назывался «Пятая сторона света». 28 ноября в день моего рождения на премьеру я пригласил Аркадия Исааковича. Когда все закончилось и мне стали дарить цветы, я сказал: «Сегодня у меня день рождения, и сегодня самый счастливый день в моей жизни, потому что в зале присутствует Аркадий Исаакович Райкин». Все встали. На Райкина был направлен луч света, и зрители устроили ему овацию. А я собрал все цветы со сцены и отнес их Великому Артисту, сумевшему доказать, что малые формы могут быть неизмеримо выше больших!
В тёмно-синем лесу,
Где срубили осины,
Где дубы-колдуны
Сгнили все на корню,
Дикий леший один
С кикиморой древней
В Новый год наряжает
Вновь ёлку свою …
Планета вертится, — она старается,
а хомо сапиенс всё забавляется
— Так он сегодня к другой подкатывал. Ну такая лахудра! А он вокруг нее и так рассекает, и так, и сяк, и под руку норовит взять. По ушам ездит, что аж противно. Экскурсию ей проводил — посмотрите направо, тут у нас дуб вековой, посмотрите налево, тут береза, а эта дура уши то развесила, закокетничала, гимназистка сраная, сумочку прижимает, пальчиками наманикюренными волосы поправляет. Я за тем дубом стояла и все слышала. Ну, думаю, не подвело меня чутье — козел и есть. Ему ж все равно, к кому подкатывать! И к молодым, главное, не лезет, престарелых выискивает. Которые уже и ждать отчаялись, а тут он — в ботиночках своих начищенных. Жених! Ну прогулял он ту мадаму по дорожке и назад вернулся. Я на лавочке сидела — ноги вытянула, сижу, балдею. И вот ведь глаза наглые, он ко мне присоседился на лавочке как ни в чем не бывало. Я ему прямо в рожу сказала, что он старый для меня, что ищу любовника помоложе. Показала ему на наш дом, мол, деревня деревней, а тоже не из мусорки вылезла, тот аж залоснился весь, засалился, ножульками своими начал сучить, вскочил, что-то про судьбу пошел заливать. Я ему говорю: уйди уже, ловелас ты плешивый, у тебя небось и не стоит давно, если языком много мелешь, то другим местом давно не работаешь, а с него как с гуся вода. Заявляет мне: «Старый конь борозды не испортит» — и смотрит так маслеными глазенками.
— И что вы ему ответили?
— Сказала, что не испортит, конечно, но и глубоко не вспашет! Знаешь, он прямо побледнел. Тут же как ветром сдуло. Обидчивый…
…Однажды Валентина Даниловна вернулась с прогулки, полыхая, как роза. Раскраснелась, задыхалась, роняла перчатки.
— Что-то случилось? — спросила Лиза.
— Да пристал один, — отмахнулась свекровь, но было видно, что ее распирает. — И парк у вас ненормальный. Маньяки ходят. У нас такого себе не позволяют.
За Валентиной Даниловной уже неделю ходил один тип. Просто преследовал. Куда она свернет, туда и он. В кепочке, в шарфике, ничего особенного, но бодренький мужичонка, франт этакий. Лет шестидесяти с гаком, а все туда же.
— И как только наглости хватило? Я ж с дитем хожу! — оправдывалась свекровь. — Вот, телефон сегодня оставил, — она достала из кармана смятую бумажку, — в церковь предложил вместе сходить или в кафе.
— А вы?
— Конечно, отказалась! Плешивого мужика мне еще не хватало. Такой чистенький, ботиночки сверкают, надушенный, аж на весь парк воняет. Подсел и шур шур, мур мур. Интеллигентный такой, начитанный. Про парк этот ваш начал рассказывать: какие тут деревья, какая усадьба раньше была. И все ближе присаживается, все теснее жмется. Ну я его сразу по всем пунктам опросила. Где живет, женат — не женат, дети. Соседом оказался — тут наискосок у него квартирка. Вроде бы разведен, но я ж в его паспорт лезть не буду. Дети, мол, взрослые. И вот ведь бесстыжий, спросил, дочка у меня или внучка? Я ему говорю: «Ты это своим городским заливай про дочек внучек, а со мной такой номер не пройдет». И что ты думаешь? Нет, ну наглый! Объявил, что он всегда мечтал о такой, как я, простой, доброй, настоящей, из глубинки.
Ну я ему по нашему, по глубински, все и высказала. Это ж надо! Деревней меня обозвал! А сам то хорош! Хамло, тоже мне жених — небось квартирка то его давно на детей записана. А ищет он себе не жену, а прислугу — приди, подай, полы помой, еду сготовь, в постель с ним ляг приляг, а как он скопытится, так его детишки быстро за дверь жену сожительницу выставят.
— Зря вы так. Почему вы сразу о людях плохо думаете? Может, вы ему понравились. Почему обязательно прислуга? Надо было согласиться на свидание. Это же вас ни к чему не обязывает, — сказала Лиза.
— Это тебя муж и ребенок ни к чему не обязывают! А я не такая! Да и он козлом оказался, как все мужики! — вспыхнула Валентина Даниловна.
— Почему?
Довольствоваться малым мне гордость не позволяет, а большим — возможности. Приходится обходиться средним.
Приятно расслабленно лежать на своём теле. А чужом теле двигаться надо — особо не отдохнёшь.
— Поставить человека перед тяжелейшим нравственным выбором, а потом глумливо, ухмыляясь, наблюдать за его внутренними терзаниями — это как?
— Подлость, как иначе?
— Так почему вы каждый раз, приходя к нам в гости, задаете мне вопрос, кого я люблю больше: папу или маму?
Закроешь тему навсегда
Подашься в родимые края
Присниться как
Срываешься бежать
Сломаясь в одначасье
Преноровившись
От части
От крайностей
От нелюбви
От скромности
Стыда людского
Эх молодость
Была ты нелегка
ЗатО
Сйчас любовь
покой обретая
Не просто
Звездность
Понимая
Во времена
Вечной юной
Создаешь
Тело от ума
Становишься
Массивной
Статной
Красоты
Мускалутура
Здоровой
Старой
Ведой…
Неприличный эпизод все равно что анекдот.
Если долго вспоминать можно много накопать.