Обращаюсь, люди, к вам:
— Здравствуйте, я — добрый спам
Бросьте вы читать «объедки»
Велком плиз ко мне в заметки.
У царицы Евы был странный нрав, блеск в глазах был зол и движенья резки, и бальзам на тонких, как нить, губах — все казалось людям ужасно мерзким. У царицы Евы был грубый тон, и костлявость пальцев до жути жалкой. Только царь с заботою и умом уверял, мол, все придаёт ей шарма.
Царь любил царицу в полёте вниз, для неё скупал дорогое мыло. Он готов был каждый её каприз исполнять. И это его сгубило.
Это был июнь. На дворе жара, и царица, вроде бы, заскучала. Царь велел в селенья послать гонца, чтоб изъездил сёла с конца в начало, чтоб нашёл диковинных ей людей, для царицы Евы. Его царицы. А она, со звоном сухих костей, разбирала царство их на частицы.
Вот гонец привёз для царицы весть:
— Мне в селе сказали, что, вроде, Туя (если это имя и правда есть) лучше всех из царства всего танцует. Мол, «походка девушки, словно шелк, так пленяет каждого, ты бы видел!» И тогда я сам к ней домой пришёл, пригласить к двору и на бал к царице.
И явилась Туя в царицын дом, так скромна, красива, легка, воздушна, а её спокойный и ровный тон лег тяжёлым камнем царице в душу.
Танцевала Туя и правда так, что в царице ныли следы от гнева, ведь в красивых туиных двух ногах было больше жизни, чем в теле Евы.
И тогда с улыбкой царица вдруг предлагает Туе прийти и завтра:
— Пусть узнает царь, мой прекрасный друг, о твоем искусстве, твоих талантах.
У царицы Евы был странный нрав,
Потому и Туя, входя в их залу, увидала: все на полу в цветах. В алых розах. В розах смертельно-алых.
— Ты танцуй. — смеётся царица Туе, та её боится, почти в слезах. Царь же странно, в строгости брови хмурит, но не может против он слов сказать.
Наступает Туя на первый шип, и все тело вмиг отдается болью. Но не храбрость тела её — души показал узор на полу из крови.
Наступает Туя на шип второй, шаг за шагом, третий, четвёртый, пятый.
Интересно, больше приносит боль танцевать ли? Или же быть распятой?
Поворот исполнила. Взмах рукой. Шаг за шагом. Роза идёт за розой. Это все не танец — борьба с собой, никогда ей не было так же сложно.
Но по этим острым, как нож, шипам, танцевала Туя ещё красивей. Царь сидел, не веря своим глазам, удивляясь этой девичьей силе.
А когда на танец не стало мочи, услыхала Туя, закрыв глаза, что царица ведьмински так хохочет, и молчит уставший и скорбный царь.
__________
А походка Туи пленяет многих.
— Ты, видать, была королевой бала?
Но она ответит, взглянув на ноги:
— Никогда.
Ни разу не танцевала.
Март 2018
Тушите свою ярость на тренировках, а по улице ходите с улыбкой на лице.
Товарищ Сталин, вы большой ученый —
В науках вы познали высший толк.
А я простой советский заключённый,
И мой товарищ — серый брянский волк.
За что сижу, по совести, не знаю,
Но прокуроры, как всегда, правы,
И вот сижу я в Туруханском крае,
Где при царе сидели в ссылке вы.
И вот сижу я в Туруханском крае,
Где часовые грубы и строги,
Я это всё, конечно, понимаю
Как обостренье классовой борьбы.
Всю жизнь в грехах мы с ходу сознавались,
Этапом шли навстречу злой судьбе.
Мы так вам верили, товарищ Сталин,
Как, может быть, не верили себе.
То дождь, то снег, то мошкара над нами,
А мы в тайге с утра и до утра,
Вы здесь из искры раздували пламя —
Спасибо вам, я греюсь у костра!
Товарищ Сталин, ты не спишь ночами,
Прислушиваясь к шороху дождей,
А мы лежим на нарах штабелями,
И нам чужда бессонница ночей.
Я вижу вас — в своей партийной кепке
И в кителе идёте на парад.
Мы рубим лес, а сталинские щепки,
Как раньше, в наши головы летят.
Вся грудь у вас в наградах, вся в медалях,
И волос от заботы поседел,
Ведь вы шесть раз из ссылки убегали,
А я — дурак — ни разу не сумел!
Вчера мы хоронили двух марксистов,
Мы их не накрывали кумачом,
Один из них был правым уклонистом,
Другой, как оказалось, ни при чем.
И перед тем, как навсегда скончаться,
Вам завещал кисет и те слова,
Просил он вас во всем тут разобраться
И тихо вскрикнул: «Сталин — голова!»
Живите тыщу лет, товарищ Сталин,
И пусть в тайге сгнивать придётся мне,
Я верю будет больше чугуна и стали
На душу населения вдвойне.
Пусть на вахте обыщут нас начисто
И в барак надзиратель пришёл,
Мы под звуки гармошки наплачемся
И накроем наш свадебный стол.
Женишок мой, бабёночка видная,
Наливает мне в кружку «Тройной»,
Вместо красной икры булку ситную
Он помажет помадой губной.
Сам помадой губной он не мажется
И походкой мужскою идёт,
Он совсем мне мужчиною кажется,
Только вот борода не растёт.
Девки бацают с дробью цыганочку,
Бабы старые «горько» кричат,
И рыдает одна лесбияночка
На руках незамужних девчат.
Эх, налейте за долю российскую,
Девки заново выпить не прочь,
Да, за горькую, да, за лесбийскую,
Да, за первую брачную ночь!
В зоне сладостно мне и немогетно,
Мужу вольному писем не шлю.
Никогда-никогда не узнает он,
Что Маруську Белову люблю.
1962 г.
Глупая…
люди жестокие…
наивная…
мысли у них однобокие…
когда ты это поймёшь…
у них своя правда, своя ложь…
может поплачешь… может уедешь,
туда где колосится рожь…
шагнёшь в паутину интроверта…
в состояние сторож…
закроешь души ворота…
этот путь на выход похож…
ведь никому не нужна доброта…
там так уютно…
там ты одна… там спасение…
там одиночество… как забвение…
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
— Белой девице холодно, красной — тепло (коньяк forever)
Проблема — это задача, которую не хочется решать.
Девушке с ангельской внешностью легко залететь.
Молчание — золото, если оно не следствие отсутствия мозгов.
Власть — возможность покататься на шее народа.
Люди измеряют время минутами, а время измеряет людей жизнями.
Одни мнения отличаются высотой своих «потолков», а другим обязано небо.
Одни поднимаются на Олимп, чтоб указать народу правильный путь, другие — чтоб себя показать и жизнь посмотреть, третьи — чтоб гадить на головы нижестоящих.
В испорченном обществе криминал — закон, пахан — прокурор.