знаешь так бывает
дом семья и быт
ты снаружи весел
а внутри убит
…
великий человек смотрел в окно,
а для нее весь мир кончался краем
его широкой греческой туники,
обильем складок походившей на
остановившееся море.
Он же
смотрел в окно, и взгляд его сейчас
был так далек от этих мест, что губы
застыли точно раковина, где
таится гул, и горизонт в бокале
был неподвижен.
А ее любовь
была лишь рыбой — может и способной
пустится в море вслед за кораблем
и, рассекая волны гибким телом,
возможно обогнать его — но он,
он мысленно уже ступил на сушу.
И море обернулось морем слез.
Но, как известно, именно в минуту
отчаянья и начинает дуть
попутный ветер. И великий муж
покинул карфаген.
Она стояла
перед костром, который разожгли
под городской стеной ее солдаты,
и видела, как в мареве костра,
дрожащем между пламенем и дымом
беззвучно распадался карфаген
задолго до пророчества катона.
«Берегите своих матерей:
Будьте с ними нежны и учтивы,
Берегите — и в жизни своей,
Их любите — пока они живы…»
Как часто мы не замечаем,
Что больно раним наших мам —
Совсем не грубыми словами,
А тем, что недосуг все нам:
Проходим мимо — не заходим,
Потом забыли позвонить…
И так недели, дни проходят…
Мы знаем, мама нас простит.
Она о помощи не просит
И боль свою хранит в себе
На первый зов, придет — все бросит,
Помочь кровиночке своей.
Но вот приходит день такой —
Ты прошлое вернуть не в силах:
Уходит мама на покой…
И боль твоя невыносима…
И некого обнять за плечи,
И некому сказать: «Привет —
Люблю тебя, мамуля, очень,
Ты приходи к нам на обед».
В душе твоей живая рана —
Перед глазами меркнет свет:
-Зачем?! — кричишь: — Ушла ты мама?!
Лишь тишина… тебе в ответ …
Любите матерей при жизни
Тепло души дарите им
И их любовью дорожите
Все это нужно лишь живым
Я вспоминаю эту ночь,
Когда вы молча сели рядом
И своим нежным томным взглядом
Сна пелену прогнали прочь.
Я помню ваш игривый локон
И шорох скинутых чулок,
Да шелест ив в провалах окон,
Паркетный пол и потолок.
Как вашу грудь ласкал я страстно
И грел своим дыханьем вас;
Как было странно и опасно
Быть с вами мне в тот сладкий час.
Я помню вашу откровенность,
Как вам противиться не смел;
Как ваши важность и степенность
Растаяли в слияньи тел…
Но вот закат шалуньи-ночи,
Восток подернулся зарей,
И колдовские ваши очи,
Закрывшись, обрели покой.
Вы спите… Спите, свет мой ясный,
Ваш сон — ранимей мотылька.
А вы богинею прекрасной
Застыли на моих руках.
Как истинная женщина — таких везде хватает,
Без всяких компромиссов с коварною судьбой,
Даже с повязкой на глазах Фемида всё решает,
Выносит приговор при том, не глядя кто такой.
Войду в свой дом, свет не включу,
Задёрну только посильнее шторы.
Сегодня только плачу, сегодня я молчу,
Сегодня у меня большое горе.
Сегодня навсегда простилась я с тобой,
Забрал с собою половину сердца.
Мне вряд ли хватит сил, чтоб обрести покой,
От горя и тоски мне никуда не деться.
И не хочу, и не могу, и не хватает силы.
Вокруг нет ничего, лишь ветра вой.
Как больно потерять того, кого любила.
Сейчас я все отдам, лишь только быть с тобой.
Что-то врагов никак не наживу, приходится ужин самой есть!
… Всё меньше съедобной пищи для размышлений…
… Альтруист жертвует всем, эгоист — всеми…
Нужно лишь
Слогом, вне всяких правил,
Нежности белой птицей,
Вспыхнуть в любви, как в лаве,
Счастьем пройти по лицам!
Плавно свести аккорды,
Так, чтоб душа запела,
Сделать плебея гордым,
Слабого сделать смелым!
Вырвать из век уставших
Опиум вечной комы,
К жизни вернуть всех падших,
Веру вдохнуть в законы!
Нужно лишь выгнуть спину,
Бритвою вскрыть, где бьется,
Сердце в ладонях вскинуть…
Плево!
Герой найдется?
Люди, которые «не любят» Раневскую, это те, кого она не удостоила возможностью поклоняться себе.
Россия, она, как пружина: чем сильнее на неё давишь, тем дальше отбрасывает!
Бабе Маше стукнуло 78 лет. В последнее время она стремительно стала сдавать, а дети разъехались по мегаполисам, мол, в уездном городке делать молодым нечего. Осталась старушка одна, если не считать кошку по кличке Мурка. Мурка — она и есть Мурка. Легкая, как пушинка, и ласковая, словно ребенок. По вечерам садилась баба Маша возле телевизора, а киска тут как тут: прижмется к хозяйке и песню свою кошачью старательно выводит. Мол, все хорошо, прекрасная маркиза.
И так на душе ладно становится! Так бы и жила вечно, что не жить, крыша над головой имеется, пенсию вовремя приносят. Да отпрыски деньгами ежемесячно помогают. А вот стала у бабы Маши голова приступами болеть. Поболит-поболит, да отпустит. Полегчает, стало быть. Привыкла женщина к этим приступам. Таблетки завсегда в аптеке имеются, а ноги ходят пока.
Но в тот вечер головная боль пронзила ее насквозь, а потом и рука занемела. Не может ею пошевелить. Бочком прилегла на диван, на спину перевернулась. Чувствует, ноги отнимаются, и тело как неживое, вся его левая половина. Закричать бы, да сил никаких нет. Смертушка, стало быть, за нею пожаловала.
А Мурка рядом сидит, испуганно смотрит на хозяйку и плачет, кажется. Плачет ли? Чудится, пожалуй. Не могут животные слезу пускать! Ан нет, очнулась, зашевелилась кошечка и на бабу Машу вскочила, на грудь прямо. Пристроилась на ней и затихла. И так тяжело, мочи нет, а смахнуть киску не получается. Перекрестилась болезная мысленно и сознание потеряла.
А утром глаза открыла и поняла, что жива. Левую руку подняла, движется рученька то! И ноженьки шевелятся! Постаралась привстать, получилось. Что-то тяжелое, покоящееся на ней, камнем упало на пол. Вздрогнув, женщина взглянула на это что-то, и гортанный крик прорезал безмолвие сонной квартиры. Возле тапочек лежал трупик ее любимой питомицы, и желтые глаза Мурки с удивлением наблюдали вечность.
Прибывший участковый терапевт равнодушно выслушал болезную, не поверил ее рассказу, но на всякий случай выписал пару-тройку лекарств, а затем ушел, не предложив той стационарного лечения. А кошку похоронил сын Антон, спешно приехавший из Москвы.
С тех пор считает выздоровевшая, что Мурка взяла на себя ее хворь, а сама преставилась, чтобы дать ей возможность пожить еще. Конечно, пенсию платят вовремя, дети помогают, да зачем ей, одинокой и никому не нужной, такое длительное существование на земле! И мерещится старушке бессонными ночами Мурка. Сидит она возле вечного дома и ждет обожаемую свою хозяйку.
-Потерпи, приду скоро, — шепчет ей баба Маша, а потом отворачивается к стене и горько рыдает.
Был вежлив до невежества.
Месяц назад, когда я пришла домой с работы, меня встретили непривычно тихая Муся и Дима с задумчиво поднятой бровью.
— Мама! Ты ведь правда не рассердишься?
— Ты продала Осю за миллион? — легкомысленно откликнулась я. Ося — наш лысый кот породы «петерболд». С родословной такой длины и чистоты, что все мы против него дворняжки. Даже Дима, чьи родственники по отцу восходят практически к царю Давиду.
Осю, если очень захотеть, действительно можно продать за миллион. Ну… или около того.
— Нет, что ты, — с жаром заверила меня Муся, — наоборот!
— Что «наоборот»? — не поняла я. — Ты купила за миллион еще одного кота?
Муся заулыбалась, как человек, призванный сообщить Очень Хорошую Новость.
— Ну что ты, мамочка! Никакого миллиона платить не пришлось! Мне все досталось совершенно бесплатно!
В этом месте на Диму напал такой смех, что я решительно потребовала объяснений. Точнее, я уже и без них все поняла, но меня интересовали масштабы бедствия.
Масштабы бедствия оказались велики: Мусина одноклассница Элия нашла в канаве крошечного котенка. Она забрала находку домой. Но из дома их с котенком немедленно попросили — там собака и вообще. Поэтому Элия принесла киску в класс, несчастную, с дикими глазами (у обоих — у котенка и у Элии), возьмите кто-нибудь.
— Понимаешь, мама, — объяснила мне Муся, — ее совсем никто не хотел. И мне ее стало так жалко…
В этом месте я захотела убиться веником. Потому что жалко мне стало прежде всего себя, несчастную, с дикими глазами, один раз уже игравшую весь этот водевиль. Восемь лет назад Дима подобрал на нашей парковке слепое полосатое нечто возрастом около недели, которое мы попытались выкормить из бутылочки. Выкармливали три недели, после чего полосатый клиент внезапно умер, в одну ночь. С такими маленькими котятами это бывает — они просто не выживают, и все. Собственно, после этого у нас и появился Ося. Но дырка от того кота еще долго болела и напоминала о себе.
Эта дырка от кота во мне немедленно отозвалась, как только я представила заново весь процесс. С настолько непредсказуемым — точнее, легко предсказуемым — отрицательным результатом, что… Да и вообще, я не планировала сейчас еще одного кота.
— Ну, показывай, что там тебе совершенно бесплатно досталось.
Мне продемонстрировали картонную коробку. В коробке лежала груда тряпок, а на ней… Вот, знаете, в чешском языке есть слово «страшидло». Так это было именно оно. Размером меньше Мусиной ладони, грязно-серого цвета и такое худое, что рука с ним казалась легче, чем без него. Облезлый скелет кота с глазами умирающего гоблина. Было, в общем, понятно, почему его «совсем никто не хотел».
Мы провели с Мусей экспресс-беседу на тему «ты в ответе за тех, кого приручил» — но больше для проформы, потому что всем и без беседы было ясно, что этот суповой набор остается у нас. Как минимум потому, что больше он никому не нужен.
Честно говоря, в тот момент мне здорово казалось, что и мы бы без него обошлись.
Поскольку наш дом уже богат младенцем и еще одним котом, на сутки до визита к ветеринару скелет кота отправился в карантин. Карантин состоял из отдельной комнаты, большой картонной коробки, мягкой подстилки, грелки, туалета и пары плюшевых зверей. Каждые четыре часа скелет кота приходили кормить. Выяснилось, что распорядок нашего дома очень удобен для кормлений раз в четыре часа: мы с Димой поздно ложимся, Муся рано встает, а Роми просыпается по ночам. Так что круглые сутки можно найти кого-нибудь бодрствующего и годного для засовывания бутылки со смесью в кошачий рот. (Нет, Роми пока на это не способна, зато способен тот, кто проснулся вместе с ней).
Между кормлениями в карантине непрерывно тусовалась Муся, которая боялась, что киске будет грустно.
То, что киске не слишком грустно, я поняла, когда ночью обнаружила ее угревшейся под пледом на диване. Сбоку стояла картонная коробка — кошачий временный отель. Каким образом крошечная скотинка умудрилась выбраться из закрытой коробки, да еще и вскарабкаться на довольно высокий диван, осталось загадкой. Юный Гудини дергал тощими лапками и отказывался давать показания.
* * *
Ветеринар двумя пальцами выудил скелет кота из переноски и восхитился:
— Красавица!
Красавица выкатила на него свой коронный гоблинский взгляд и пискляво сказала: «Мяу».
— Умница, — одобрил ветеринар.
Меня вот все интересовал вопрос, чем ее мыть, да как ее мыть, да как вытирать, да как вообще. Крошечная же киска, ста грамм не наберется, и слабенькая, как снежинка под дождем. Кажется, криво посмотри — сломаешь лапу. Ветеринар подошел к проблеме проще. Он бесцеремонно смешал наши сто грамм кота с чем-то пенным, вымыл под краном примерно как бабушка учила меня в детстве стирать колготки, практически раскатал под полотенцем и только что не отжал. Сто грамм кота, что интересно, ничего протестующего не сказали. То ли им все это понравилось, то ли травма оказалась столь глубока, что была немедленно вытеснена в подсознание.
(Не спрашивайте меня, какое может быть подсознание в башке размером с грецкий орех. С моей точки зрения, там и сознания-то никакого не может быть).
Ветеринар, не переставая восхищенно цокать языком, провел с животным кучу процедур и сообщил, что киска, в целом, «ничего». Но у нее крайнее истощение, анемия и очень мало сил.
— Ты ее спасла, — сказал он Мусе. — В канаве ее бы очень быстро съели блохи. Живьем.
— Это Элия ее спасла, — ответила честная Муся. — А я просто забрала домой из школы.
— Из какого класса? — деловито уточнил ветеринар.
— Из шестого.
— Тогда точно спасла.
Судя по интонации, шестой класс с точки зрения ветеринара являлся не более подходящим местом для умирающего котенка, чем та канава.
В помытом виде наше страшидло несколько распушилось, и не то что бы похорошело, но приобрело смутные очертания кота. Первые полторы недели оно либо лежало, либо ело. И болело всякими желудочными неполадками, приводившими меня почти в отчаяние — ужасно не хотелось, чтобы и этот котенок вдруг отдал концы. Я круглосуточно проверяла, дышит ли чучело, съело ли оно хоть что-нибудь, и что произошло потом с тем, чего оно там съело. Ветеринар уже начал узнавать меня по голосу. Когда мы притащили ему клиента с очередными жалобами на неправильные отходы, он погладил заметно округлившееся животное и весело сказал:
— Все, можешь не волноваться. Вы влипли с этим котом на много лет.
Смешно устроен человек. За пару недель до этого я знать не знала ни о каком коте, и, если бы меня спросили, хочу ли я взвалить на себя помоечного вида страшидло с когтями — я бы даже не ответила «нет», я бы просто не поняла вопроса. Но стоило Мусе притащить домой эти кошачьи мощи, а нам — понервничать за их здоровье, как сообщение о том, что «мы влипли с этим котом на много лет» становится лучшей новостью дня и даже месяца.
Эх. Видели бы вы эту лучшую новость месяца. Как пели грифы в мультфильме «Книга джунглей», набор костей — и ходят сами по себе.
* * *
Первые сутки мы считали, что наша находка — девочка. Но перед походом к ветеринару я присмотрелась и поняла, что, наоборот, мальчик. И полчаса — дорогу до врача — мы с Мусей обсуждали, как назвать кота. А накануне мы показали ей мультик про домовенка Кузьку, после чего ребенок ходил по дому и взывал: «Нафаня! Нафааааня!» «Нафаня» у нее звучало идеальным выражением жалобности и жалобы. Котенка было решено назвать Нафаней.
Но ветеринар сообщил, что животное все-таки женского пола. А имя-то уже есть! Так Нафаня-мальчик стала Нафаней-девочкой. Или просто Фаней. Она же — Фанька, Фантик, Фунтик, а если уважительно — кот Евфания.
Или еще как-нибудь. Ромочка, например, называет ее «Уиииииии!!!».
На данный момент наши сто грамм кота превратились в полкило и здорово прибавили в нахальстве. Красотой она по-прежнему не блещет, но почему-то каждый вечер возникает очередь из желающих держать ее на руках. Когда на коленях урчит этот шерстяной кошмар, сразу теплеет на душе. Не понимаю, почему.
Кстати, ветеринар объяснил, что она трехцветная. Как так, там же серый на сером и серым погоняет! А вот, видите, белый подшерсток? Это раз. Серый — два. А три — у нее же через всю морду бежевая полоса! Как маска-домино от лба до подбородка. Вот вам и трехцветная. Почти голландский флаг.
А сегодня я встретила возле дома здоровенную взрослую кошку — яркую и совершенно дикую. Кошка с озабоченным видом шастала по кустам, увидев меня — метнулась прочь, но продолжала оглядываться на дом. Кошка была трехцветной. Я ей сказала, что у Фани все в порядке.