Путь к сердцу твоему был долог, тернист и ключ… его освещал мне надежды луч. Я шла тропинками, сбивая ноги. Шла, не боясь преград на дороге. Себе твердила «не канючь, ты на все готова, лишь бы раздобыть заветный ключ. Тот ключ, что потаенную откроет дверцу в так незаметно ставшему дорогим мне сердцу…»
Лишь ей одной безмолвно подчиняясь
Любовный трепет, нежной страсти пыл,
Ах, от чего вы так душе угодны?
Без вас мир светел, но бесцветен был,
И тех цветов нельзя сыскать в природе.
Вновь подчинившись колдовству любви,
Мы расправляем порванные крылья.
Прекрасен тот полёт и уязвим,
Но всё ж спешим мечты мы сделать былью.
Лишь её одной безмолвно подчиняясь,
Прощаем сердцу прежние ошибки.
За краткий миг, грешим совсем не каясь,
В глазах любимых, чтоб ожить улыбкой.
Однажды в очередной раз «припёрло»… Хмурое утро, но не потому, что осень и пасмурно. Мы с Татьяной сидим и опять решаем головоломную задачу, как прожить два дня на рупь пятьдесят. Как мы не тасуем плавленые сырки, полубатоны, самый дешёвый маргарин и котлеты и выбираем между «Дымком» и «Шипкой», ничего не выходит. Остаётся один выход — очередной набег на родительские холодильники.
Пока решаем, на кого «наехать», раздаётся звонок:
— Давай Татьяну, срочно! — раздаётся безо всякого «доброго утра» и «здрасьте» решительный голос Инны Туманян со студии Горького. Я покорно передаю трубку, они о чём-то коротко договариваются, и Татьяна начинает быстро собираться: «Инна просила срочно приехать в одно место, о чём-то поговорить надо».
Я понимаю, что у них что-то вроде дружбы, но что за пожар? Оставшись один, поддерживаю себя чаем, пытаюсь что-то писать, но очень хочется есть и очень любопытно, чего Татьяна делает.
Ближе к вечеру — звонок в дверь, я открываю. «Прислонясь к дверному косяку», стоит Татьяна. Вид у неё измученный, взгляд трагический, но в руках большая авоська, набитая продуктами.
— Инка сволочь! — еле шевеля губами, произносит Татьяна, — И ты тоже. Авоську возьми. Тяжёлая.
Я перехватываю авоську, в ней килограмм десять, не меньше, и волоку её на кухню. Татьяна сдирает с себя всю амуницию и исчезает в душе. Я начинаю думать чёрти что, тем более что от неё крепко попахивало коньяком. Мысленно уже репетирую, что скажу Инне при встрече, но одновременно разбираюсь в принесенной снеди и готовлю роскошный ужин.
И вот, когда мы уселись за стол, Татьяна рассказала сногсшибательную историю.
Приезжает она в назначенное время в назначенное место. Места этого сейчас нет, там стоит что-то торгово-немецкое. А тогда это было любимое всеми открытое кафе на углу Петровки и Кузнецкого моста. Села она за столик, ближе к краю, как было сказано, и ждёт. Пять минут, десять, полчаса, час, — до какого градуса может дойти моя половина в своём раздражении, я знаю лучше многих. И в тот момент, когда она собралась плюнуть на всё и уйти, из припаркованной рядом «волги» выскочили сияющая Инна Туманян и ещё двое. Счастливы они были сверх всякого разумного предела, учитывая, что Татьяна просидела голодная на холоде почти полтора часа. Один из сопровождавших Инну тут же кидается к буфетчику и приносит коньяк, закуску, дорогие сигареты. А Инна за это время объясняет ситуацию.
Она снимает хроникальную часть совместного с Михаилом Каликом фильма о любви. Вот ей и пришла в голову фантазия: зная Татьянин типаж и характер, вызвать её, засадить за столик и заставить ждать до последнего предела. И всё внаглую снять скрытой камерой. А тут, словно нарочно, за соседний столик подсели два богатеньких молодых человека с богатенькой и холёной девицей и весьма обильно ели-пили. Это был ещё тот фон для Татьяны с голодными и злыми глазами, в дурацком берете и явной бедностью во всём её облике.
Откормив и отпоив Татьяну, они уже в открытую сняли кадр, как она сидит по-прежнему одна, но уже с рюмкой коньяка и сигаретой. И тут же ей заплатили «бешеные» деньги: то ли 15, то ли 20 рублей. Вот и вся авоська.
Через несколько дней — опять звонок Инны, и говорит она уже мне, что показала материал Калику. Тот схватился за голову и кричит: Всё! Я нашёл ключ к картине!
А сидевший рядом Микаэл Таривердиев сначала поинтересовался, как побыстрей познакомиться с такой девушкой. Зная мой ревнючий характер, Инна популярно объяснила, что лучше не надо. Но, судя по песне, завершавшей фильм, импульс к вдохновению был довольно сильным.
Потом всё стихло, пропало. Фильм мурыжили по инстанциям, резали, запрещали. За это время мы с Татьяной благополучно развелись. И я уже почти забыл об этом сытном вечере.
И тут мне подваливает заказ от одного журнала сделать интервью с Таривердиевым. Дело это техническое: созваниваюсь, договариваюсь, приезжаю, задаю вопросы, записываю ответы. И тут, в самом конце беседы, звонок. Из реплик соображаю, что на студии Горького назначен срочный просмотр фильма Калика. И тогда я скороговоркой вываливаю эту историю Микаэлу Леоновичу. Тот приходит в неописуемый восторг и соглашается взять меня с собой. Но спрашивает: а можно найти Татьяну? Я звоню ей, по счастью застаю дома, и через несколько часов мы уже сидим в просмотровом зале, забитом под завязку.
Начинается фильм. Теперь он всем, конечно, известен, но тогда он крутился в первый раз, и судьба его была не ясна. А содержание и вовсе неизвестно. Итак, — четыре новеллы о любви по рассказам Заки Кузнецова, Казакова, Друце… Всё это прослоено кинохроникой, снятой Инной по всей стране (из гигантских «остатков» она потом сделала свой документальный фильм). И везде разные люди — от профессоров до центровых шлюх — отвечают на один и тот же закадровый вопрос: А что такое любовь?
Новеллы разные, но снятые рукой одного мастера, едины в своём стиле и развитии. В хроникальных антрактах «vox populi» несёт несусветную чушь. И только один священник, чернобородый красавец, сидящий на фоне церковных ворот так, что получается что-то вроде нимба, говорит коротко, ясно, глубоко и удивительно тепло… «Мень! Александр Мень!», — проносится шёпот по залу. Так вот как он выглядит! Господи, до чего красив…
Всё это замечательно, но фильм уже идёт к концу, а Татьяны всё не видно. Смотрю вбок и вижу, что бывшая супруга тоже чуть приуныла. Наконец, завершается блистательная деревенская новелла, за ней стремительно, словно нацеленные на что-то, повторяются ударные реплики из уже показанных сюжетов хроники. И вдруг — удар, как от внезапной остановки. Суета в кадре прекращается, начинается бешенный, чисто таривердиевский ритм, — это уже удар акустический, а для меня ещё и зрительный. В кадре сидит Татьяна и под слова Евтушенко («Мне любить тебя поздно…») и музыку Таривердиева наливается злостью. Позади видна богатенькая троица. Потом Татьяна спокойная, сидит пьёт коньяк и курит «Мальборо». Музыка затихает на повторяющемся слове «поезд… поезд… поезд…» И стоп-кадр: лицо Татьяны во весь экран, с такими больными, тоскливыми глазами, что мне уже не до фильма, не до чего. И весь полупремьерный шум я воспринимаю, как в тумане.
Фильм, как водится, положили на полку. И я о нём и думать перестал, как через пару лет сижу рядом с водителем «волги», стремительно влетающей в Ялту. И первое, что я вижу при въезде в город, это огромную афишу, целиком занятую лицом Татьяны и одним словом «Любить».
— Стоп! — кричу я водителю, подбегаю к афише и безо всяких бумажек запоминаю название клуба и часы сеансов. Картину пустили так называемым «вторым экраном»… Следующий раз я увидел её уже после перестройки, то есть, лет через двадцать".
Вот говорят же до сих пор,
Что суд выносит приговор.
Ну, а дурак — чтоб он ни нёс,
Какой с него, ей богу, спрос.
Легко винить воришек за преступность,
Живя всю жизнь без денежных проблем.
Легко блюсти мораль, клеймя распутность,
Когда имеешь собственный гарем…
Один известный российский актёр рассказывал, как на заре своей славы поехал на одни из своих первых гастролей. Заграница. Отель. Ночной портье протягивает ключ от номера. Он поднимается, открывает. Комнатка крохотная: кровать, шкаф, ванная.
Но актёру кажется, что все прекрасно: вчерашний студент, он еще не ощущает себя звездой. Вещей у него тоже почти нет. Поэтому все в порядке. Одно плохо: окон нет. Ну ничего.
Сколько из нас живет в прихожей жизни
Гастроли длились неделю. Всю неделю он уходил рано и возвращался поздно. Каждый раз персонал отеля смотрел на него с интересом.
«Я бы сказал ошарашенно», — говорит актёр.
Однажды он столкнулся при выходе с горничной. Она стала махать руками, говорить: «Биг! Биг!», но он скромно потупив глаза, сбежал, прошептав «Сенкью». Он еще не знал английского.
В день выезда он позвал в номер портье и горничную — чтобы они приняли номер, проверили, что он не украл вешалок и тапочки. Они постучали, улыбнулась, вошли.
А дальше произошло удивительное: портье открыл дверцы шкафа и… вошел в него. Оказалось, что всю неделю актер прожил в прихожей огромного люксового номера с панорамными окнами. И не знал!
Ему и в голову не могло прийти, что он достоин чего-то большего, чем эта прихожая. Он спал на узенькой кушетке, предназначенной для переодевания обуви, а два своих свитера даже не вешал в шкаф. Зачем? Они ж не мнутся.
Актёр рассказывал, как он сел и засмеялся. А потом заплакал. Он жалел упущенную возможность жить с комфортом, и смеялся над своими ожиданиями.
Он не знал, что заслуживает большего. Он не знал, что надо всегда хотеть больше, чем дает судьба.
Я когда услышала эту историю, подумала о том, сколько из нас живет в прихожей жизни, и даже не подозревает, что рядом, вот тут, за дверцами — целый мир, целая Нарния, огромные панорамные окна.
Мы не ищем, не открываем дверцы, мы заранее довольны тем, что есть.
Мы не гребем, мы ждёт, когда нас прибьет к берегу, чтобы сказать: о, я туда и хотел! А точно туда?
Мы не знаем, что хотим на самом деле. И не пробуем искать. Пассивно плывем, принимая дары судьбы. А ведь можно грести к мечте, можно надувать паруса и ловить попутный ветер. Можно будучи благодарными за то, что есть, все равно искать свое «ещё».
Жизнь — это квест. Чтобы найти ответы надо открыть все двери. Ключ непременно ждет вас за одной из них. И это будет ключ от какой -то следующей дверцы. Которую еще предстоит найти…
Чем живет китайский принц?
Он, с одним питаньем дружен!
Утром рис и рис на ужин,
И к обеду тоже рис!
Стакан прозрачен, как всегда,
Когда в нём чистая вода,
Но не увидишь ни хрена,
Поднявши мути столб со дна.
Сегодня праздник не большой,
Его отпразднуем душой…
И для поддержки настроения
Себя подарим в день дарения.
Кто одинок, кто слаб, кто с грустью,
Реки подарим счастья устье.
Всем, безвозмездно, мы подарим
Весь позитив, кто весь в ударе…
Подарим благо мы святое,
Кто занят вечно суетою,
Тому, в ком зависти комок —
Подарим доброты мы впрок.
Подарим также мы прощенье,
Чтоб в мыслях не было для мщенья
Ни капли места, а осталась
Любовь, она, чтоб возрастала.
Дарите всё, дарите всем,
Не ждите что-нибудь взамен.
Делитесь миром с каждым разом,
Чтоб зла не вкралась вся зараза.
17 июля 2018 года.
Я хожу без страховки с факелом надо лбом
по стальной струне, натянутой между башен,
когда снизу кричат только: «упади»
© Вера Полозкова
Расскажи мне о небе — мне больно жить на земле
без страховки и мыслей, что я полечу когда-то.
Говори со мной долго, как будто бы я ослеп и не вижу шагов, что отмерили секунданты.
Жизнь всегда не о том, если ты в ней как литгерой ранен или в живот, или небом Аустерлица.
Расскажи мне о тех, кто с разбега нырял порой над могучим обрывом, совсем не боясь разбиться.
Расскажи мне земных, кто однажды обрёл баланс — я ни в тех, ни в других полноценно ни разу не был.
То ли жизнь так учила, то ли смерть меня берегла.
Я всегда остаюсь между твёрдой землёй и небом.
В свете жёлтом яркий месяц
Выплыл из-за горизонта,
Зацепив лучом край леса,
В тишине ночного рондо,
И пошёл по небосводу
Звёзды затмевать сияньем,
Подбирая к рондо ноты
Из оживших очертаний.
Постепенный и вальяжный,
Звонкий, как струна гитары,
Землю осветил он влажно
Светом лунного загара.
— На что жалуемся? — спросил доктор.
— Сны, доктор.
— Сны? — доктор поднял как бы удивленно бровь. — А что за сны?
— Кошмары.
— Вот как? И какие же кошмары?
— Вообще-то один кошмар на самом деле. Все время один и тот же.
И он вздохнул.
— И что же вам снится в этом кошмаре? — участливо спросил доктор и даже наклонился вперед. Выражая, таким образом, свое внимание. За сто баксов в час и не так прогнешься, подумал пациент.
— Сидит коммунист и точит нож.
— Кто, простите?
— Коммунист.
— Да откуда же вы знаете, что коммунист? У него что, красный флаг — с серпом и молотом?
— Нет, доктор. У него только нож — и он его точит. Сволочь!
Пациент не удержался.
— Но почему коммунист? Откуда этот факт известен?
— Коммунист, доктор. Я точно знаю. Когда его вижу. Сука красная!
— Тихо, тихо, — сказал доктор. — Не нервничайте! Давайте поговорим про другое. Как у вас в личной жизни, в работе?
— Все хорошо, доктор. И личной жизни выше крыши, и денег хватает, вот в Думу в этом году пойду, проходное место дают в избирательном списке. В Лондон два раза в месяц летаю, домик прикупил в Испании. Бизнес растет, контракты подписываются. Жить бы и жить. Так нет, гандон этот красный — снится каждую ночь, падла!
— Спокойнее! Все под контролем. Мы с этим справимся. Назначим вам лекарство, процедуры, главное — не нервничайте…
Жена заснула. Он съел таблетку, прописанную доктором и провалился в сон.
И вновь оказался в лесу. На пне сидел Коммунист и точил нож. Время от времени он внимательно осматривал лезвие, даже осторожно пробовал его пальчиком. Каждый раз недовольно хмурился, садился поудобнее — и снова начинал аккуратно водить точильным камнем по полотну — «вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик».
— Доктор, сука!
Коммунист задумчиво посмотрел на него, продолжая точить нож. Потом спросил голосом, полным сочувствия:
— Что, не помогла таблетка?
— Нет, блядь! — рявкнул он.
— Ну, ничего, — сказал Коммунист. — Когда я закончу и приду тебя резать, снов ты больше видеть не будешь. Согласно диалектическому материализму.
(28 марта 2013 года)
***
Послесловие:
В связи с легким бурлением говн, имеющим место в нашей левой микросреде после того, как сайт Тарасова вышел из спячки и выдал нечто непотребное, могу сказать следующее.
Иначе быть не может. Я это сравнение использовал как-то, могу еще раз. Ну вот последних якобинцев вырезали или сгноили в Новой Каледонии, потом Термидор, Директория, Консульство, Империя, Реставрация, все дела. А до восстания лионских ткачей еще пара десятков лет. Маятник Истории в фазе «минус». И тут дергайся, ни дергайся. Не созрела еще следующая фаза.
Просёр СССР был настолько чудовищным и нанес такой удар социалистическому движению, что мне так скорее удивительно, что вообще что-то есть. Как написал Уэллс после встречи со Сталиным в 1934, если большевики проиграют, про социализм придется забыть лет на сто. Очень хочется надеется, что писатель ошибся и призрак коммунизма не вылезет из своего схрона только в 2091 году.
Все вышесказанное отнюдь не означает, что нужно сидеть дома, читать старые советские книжки и пересматривать фильм «Ленин в 1918 году».
История никуда не делась. То есть не может она остановиться. Пенсионная «реформа» русских бурбончиков уже сделала для просветления масс больше, чем вся деятельность несистемных левых в России за 20 лет (системные, впрочем, не делали и этого). А еще все впереди — это только начало.
Но молча сидеть и упрямо точить свой нож — чтобы он был острым, когда понадобится, а это понадобится — это терпение нужно. Оно вполне может закончиться у любого отдельного человека. Все-таки длины исторических фаз иногда превышают длину каждой отдельной человеческой жизни. А результатов, то есть вспоротые тушки буржуев, хочется видеть уже при своей жизни.
Кому дзен помогает. Кому котики. Все нормально.
Все будет хорошо. Дело наше долгое, не мы его начали, не мы его и закончим. Но ножик (понимая под этим многое) нужно держать в состоянии остром. На всякий случай.
(14 июля 2018 года)
ты во сне как чемпион
по всему на свете!
всё умеешь лучше всех
всё на этом свете.
Шестидесятникам теперь за шестьдесят.
Бранит их всякий «мальчикам в забаву».
Пора оставить хрупкую их славу,
Что расцветала тридцать лет назад,
Когда победно громыхала медь,
Империя не ощущала крена,
И шла на гладиаторов глазеть
Гудящая спортивная арена.
Всё началось совсем в другие дни,
И, видимо, не в них первооснова.
Недолговечным оказалось слово,
Которое придумали они.
Пошли на суп лавровые венки,
Им не понять, беспомощным и старым,
За что их обличают смельчаки,
Свободу получившие задаром.
А я другие вижу времена,
Где молодость моя, и над Москвою
Негромкая гитарная струна
Звенит освобожденной тетивою.
На въезде в Одессу гаишник останавливает авто:
— Почему нарушаете?
— Ой, я вас умоляю! А вы таки будто не рады!