Усмиряя свои желания, только так, я заполняю свою пустоту, этим самым я обретаю спокойствия
Вшивый мечтает о бане,
— нищий о деньгах
Всё хорошо на экране
— и карпит народ в долгах
скука букву потеряла,
не приличной сразу стала,
нецензурной растеряшей,
кислой б@@дь, как простокваша,
хмурит брови, морщит лоб,
не впервой потеря хоть.
Я все могу — я ощущаю жизнь!
Я рада, что дороги нет назад.
Я не люблю людей, склонивших вниз
Ничем вокруг не дорожащий взгляд.
Я не люблю людей, в которых мир
Кончается границей головы,
Кончается границами квартир
И парой книг, прочитанных (увы).
Я не люблю живущих абы как,
Крадущих время глупой болтовней,
Держащих наготове свой кулак,
Плюющих друг на друга за спиной!
Я не люблю лжецов, самоубийц,
Самоуверенных, слепых, бездушных,
Запомни: нет внутри тебя границ!
Запомни, что тебе границ не нужно!
Есть энное количество часов,
Кому-то дней, кому-то лет и боле…
Потрать все это время на любовь!
Будь сильным и всегда живи на воле!
Жизнь бьет порой, но делает сильней,
Ведь верю я, таится свет во мгле!
И день придёт, один из лучших дней,
И всех «разбудит» на моей Земле!
Это будет особенная весна,
Улыбайся сердцем и будь открытым!
Отдаваясь чувствам, давно забытым,
Веселись, как дети, не зная сна.
Выходи из дома, забыв ключи,
И теряйся в скверах, аллеях, парках.
Не проси у Бога больших подарков,
Улыбайся, смейся, танцуй, кричи!
Если тесно в городе — не беда —
Можно взять, и просто поехать в горы,
Или к морю, если не хочешь в горы,
И да успокоит тебя вода.
Но запомни главное, милый друг,
Что какое б ни было время года,
И какой бы злой ни была погода,
Очень много разных чудес вокруг.
Научись в обыденном видеть свет,
Чтоб с тобою рядом могли согреться.
И тогда поселится радость в сердце
И простое счастье на много лет.
Моё детство; — я — в чёрных трусах,
Лик, спина — шоколадного цвета.
Сбиты: ступни, колени, — пустяк.
Лишь бы — вышла играть во двор Света.
Моё детство: — кусок хлеба, соль.
Сласть — подушечками карамельки.
Озорство, я наказан… — мозоль,
Что нажил по углам, на коленках.
Моё детство: — штаны-галифе.
Бурки, сшитые мамой из ваты,
Из отцова сукна иль х/б,
Блеск калош, — что стандартно покаты.
Моё детство: — до школы, — в ту рань
Когда сон ещё клеит мне веки, —
Занять очередь, где, словно дань,
Продавали еду нам на чеки.
Моё детство; - стихи Маршака
И огромная книга Бианки…
В нем: — Ассоль… и ярмо бурлака
В подсознании вбили полянки.
Моё детство: — распахнутый мир,
Синий рот от щедрот всех шелковиц,
В парк походы, где — цирк стоял, тир…
Шли парады, как праздник, — на совесть.
Моё детство!.. Как мило, ты мне!..
Как, наверно, — своё, всем на свете.
Жили чисто, двором, — как в семье…
Оно шло по другой планете?
Целый день один вопрос мучит…
Предательству учат?
Или это… инстинктивно?.
Как у самки богомола —
Отлюбила — съела- готово…?
Целый день один вопрос гложет…
Каждый… кто кричал «без тебя умру» — жить может?.
Или это как в «верю-неверю» играть…
А ты… просто правил не знаешь… поэтому доверяешь опять…
Целый день один вопрос в голове крутится-вертится…
Всем еще в «люблю» верится?. .
Или… это как «привет — пока»…
Этикетное…
Правда… самая азартная игра…
Наверное…
Целый день… в голове пульсирует…
Куда этот мир вальсирует?. .
Обесцениваем… уценяем…
Продаем… покупаем…
Из моды выходят чувства…
Черт подери…
Грустно…
Безумья и огня венец
Над ней горел. И пламень муки,
И ясновидящие руки,
И глаз невидящих свинец,
Лицо готической сивиллы,
И строгость щёк, и тяжесть век,
Шагов её неровный бег —
Всё было полно вещей силы.
Её несвязные слова,
Ночным мерцающие светом,
Звучали зовом и ответом.
Таинственная синева
Её отметила средь живших…
…И к ней бежал с надеждой я
От снов дремучих бытия,
Меня отвсюду обступивших.
Положив мне руки на заплечье
(Кто? — не знаю, но пронзил испуг
И упало сердце человечье…)
Взвёл на холм и указал вокруг.
Никогда такого запустенья
И таких невыявленных мук
Я не грезил даже в сновиденьи!
Предо мной, тускла и широка,
Цепенела в мёртвом исступленьи
Каменная зыбь материка.
И куда б ни кинул смутный взор я —
Расстилались саваны пустынь,
Русла рек иссякших, плоскогорья;
По краям, где индевела синь,
Громоздились снежные нагорья
И клубились свитками простынь
Облака. Сквозь огненные жёрла
Тесных туч багровые мечи
Солнце заходящее простёрло…
Так прощально гасли их лучи,
Что тоскою мне сдавило горло
И просил я:
«Вещий, научи:
От каких планетных ураганов
Этих волн гранитная гряда
Взмыта вверх?»
И был ответ:
«Сюда
По иссохшим ложам океанов
Приведут в день Страшного Суда
Трое жаб царей и царства мира
Для последней брани всех времён.
Камни эти жаждут испокон
Хмельной желчи Божьего потира.
Имя этих мест — Армагеддон».
Альбомы нынче стали редки
В листах, исписанных пестро,
Чертить случайные виньетки
Отвыкло беглое перо.
О, Пушкинская лёгкость! Мне ли,
Поэту поздних дней, дерзать
Словами, вместо акварели,
Ваш милый облик написать?
Увы! Улыбчивые щёки,
Весёлый взгляд и детский рот
С трудом ложатся в эти строки…
И стих мой не передаёт
Веснушек, летом осмуглённых,
Ни медных прядей в волосах,
Ни бликов золота в зелёных,
Слегка расставленных глазах.
Послушливым и своенравным
В зрачках весёлым огоньком
Вы схожи и с лесным зверьком,
И с улыбающимся фавном.
Я ваш ли видел беглый взгляд
И стан, и смуглые колена
Меж хороводами дриад
Во мгле скалистых стран Пуссена?
И мой суровый Коктебель
Созвучен с вашею улыбкой,
Как свод руин с лозою гибкой,
Как с пламенем зари — свирель.
В эту ночь я буду лампадой
В нежных твоих руках…
Не разбей, не дыши, не падай
На каменных ступенях.
Неси меня осторожней
Сквозь мрак твоего дворца, —
Станут биться тревожней,
Глуше наши сердца…
В пещере твоих ладоней
Маленький огонёк, —
Я буду пылать иконней…
Не ты ли меня зажёг?
В эти дни великих шумов ратных
И побед, пылающих вдали,
Я пленён в пространствах безвозвратных
Оголтелой, стынущей земли.
В эти дни не спазмой трудных родов
Схвачен дух: внутри разодран он
Яростью сгрудившихся народов,
Ужасом разъявшихся времён.
В эти дни нет ни врага, ни брата:
Все во мне, и я во всех; одной
И одна — тоскою плоть объята
И горит сама к себе враждой.
В эти дни безвольно мысль томится,
А молитва стелется, как дым.
В эти дни душа больна одним
Искушением — развоплотиться.
Той дорогой нередко хожу,
что ведёт напрямик до вокзала,
и привычно уже нахожу
средь толпы — взгляд, до боли усталый.
Многолюден вокзал, суетлив —
ни пройти, ни проехать — бывает.
Зачастую, слезу обронив,
здесь бабулька свой день коротает.
В пальтишонке ветшалом, с клюкой,
на пургу и ветра не взирая,
с обмороженной голой рукой
просит денег старушка немая.
Ей не надо и слов говорить —
всё в глазах: нищета и усталость,
в мыслях — только бы хлеба купить —
за душой ни гроша не осталось.
Кто-то бросит в лицо, проходя:
«Нет спасенья от вас, побирушки!»,
а иные — подбодрят, шутя,
дав бабуле на чай и ватрушки.
День за днём вереницей идут
люди мимо старушечьих мыслей
и случается — деньги кладут
на ладонь… там, где линия жизни…
Клоун в огненном кольце…
Хохот мерзкий, как проказа.
И на гипсовом лице
Два горящих болью глаза.
Лязг оркестра; свист и стук.
Точно каждый озабочен
Заглушить позорный звук
Мокро хлещущих пощёчин.
Как огонь, подвижный круг…
Люди—звери, люди—гады,
Как стоглазый, злой паук,
Заплетают в кольца взгляды.
Всё крикливо, всё пестро…
Мне б хотелось вызвать снова
Образ бледного, больного,
Грациозного Пьеро…
В лунном свете с мандолиной
Он поёт в своём окне
Песню страсти лебединой
Коломбине и луне.
Хохот мерзкий, как проказа;
Клоун в огненном кольце.
И на гипсовом лице
Два горящих болью глаза…
В неверный час тебя я встретил,
И избежать тебя не мог —
Нас рок одним клеймом отметил,
Одной погибели обрёк.
И, не противясь древней силе,
Что нас к одной тоске вела,
Покорно обнажив тела,
Обряд любви мы сотворили.
Не верил в чудо смерти жрец,
И жертва тайны не страшилась,
И в кровь вино не претворилось
Во тьме кощунственных сердец.