На оскомину серости вкуса палёной привычки пролилась неожиданной страсти горячая капля… и на цыпочки вставшее время похоже на цаплю - в ожидании искуса с нервом какой нибудь стычки…
Удивительно ладя с желаньем и болью жестокой свет пронзает несносных запретов привычную темень… и целует любовь осмелевших противиться в темя… и подносит безумство огонь к наваждениям рока.
Танец странного вкуса - фламенко на острых осколках босиком - окрапляет стекляшки горячею кровью… и любовь протекает из колотых ран к изголовью серой жизни с оскалом беззубого старого волка.
Из серых мозговых извилин (они сереют с каждым годом) я многое на землю вылил: любовь, прощенье и свободу. Осталось то, чему не рады ни люди, ни зверьё, ни птицы, то, что не льётся сквозь ресницы «волшебным, светлым, добрым взглядом». А рядом ходит маета, под ноги мне бросая жалость… и мозгу бедному досталась, хоть и свобода, да не та.
Свободен выбрать для сраженья с самим собой и целым миром гордыни собственной секиру… свободен выбрать и мишени. Проштопаю иглой сарказма наивность и невинность вместе… и грешность мыслей перекрестит на бой вместилище маразма. А под ногою скрипнет боль того, кто очутился рядом. И мозг, командуя обрядом, превознесётся над собой.
- Здесь все не так? Думаешь, «там» будет иначе. Бежишь туда, а там ещё хуже. Опять бежишь, опять и опять. Везде одно и то же, только с нюансами. Если не остановиться, то можно всю жизнь пробегать с высунутым языком и недовольной душой.
Крупный слушал, щуплый говорил. Дождь загнал их под крышу кофейной террасы. Хлипкий такой дождь, но с намёком. Небо было сплошь злое, фиолетово-сизое, и ветер усиливался. Потому и загнал двух людей от греха подальше - из соседнего сквера в кафе. Не их одних загнал. Других тоже. И меня. А иначе как бы я слышал то, что не моим ушам предназначено?
- Копай, где стоишь, - говорил щуплый. - Копай, где стоишь. Тупость, воровство, разгильдяйство везде есть и везде будут. Слышал? Даже в ЦРУ работники теряют ноутбуки с тысячами государственных секретов. По ящику говорили. Так чего же ты хочешь от хозяина станции техобслуживания?
Конечно, разгильдяи. Конечно, приворовывают. Да что приворовывают - воруют в наглую. Конечно, плюют на простых людей. Но это везде, пойми. Зло лютует. А ты живи, вгрызайся в землю, пускай корни. Иначе плодов не принесёшь.
- Да мне обидно, что все делается через одно место. Обидно, что можно лучше сделать, и я вижу - как, - это уже крупный подал голос. А я стоял к ним спиной, так же спасаясь от возможного ливня, и невольно слушал. Дождь баловался, что ли. И не лил в полную, и угрожать не переставал.
- Знаешь историю?
- Смотря какую.
- Про монаха одного.
- Монаха? А я при чем?
- Не спеши. Слушай. Тот искал в монастырях идеала. Чтоб там все, короче, как ангелы были. Чтоб любовь братская, и без злобы, и без греха, с одной молитвой и работой. Собственно, где его ещё и искать, идеал?
- И что?
- Что. Сам понимаешь: кругом ведь есть и зависть, и злоба, и по пятаку могут дать. В тебе, что ль, этого нет? И всюду одни люди ничего не делают, а другие за них не разгибаются.
- Ну?
- Ну. Слушай. Монах бегал из монастыря в монастырь, как бабы из магазина в магазин. Пока его не стукнула простая мысль. Если я так буду дальше бегать, то буду чисто - белка в колесе! Серьёзная мысль. Я - белка в колесе, а диавол просто будет надо мной смеяться. Я буду потеть, а он будет смотреть и смеяться.
- Белка в колесе, - с улыбкой медленно повторил крупный.
- Да. «Белка» - это многозначное слово. И «колеса» тоже. Но не отвлекайся. Он написал себе - этот монах - на бумажке пару каких-то особых слов. Когда его ругали за что-то, или обделяли в пайке на обеде, или посылали на грязные работы, он вынимал из кармана эту записку и читал.
Душа страдала, а он читал. Будто лекарство принимал. Да? Парня гнобят, а он вынимает из кармана какую-то записку, читает, что в ней написано, и… остаётся спокоен. И пайкой доволен, и на обидчиков не зол. Ну и так далее.
- А что там было написано?
(Дождь грозится и не отпускает. А я, не оборачиваясь, напрягся, как гончий пёс. Интересно же! Слушаю спиной. Слушаю затылком и в оба уха, а вида не подаю.)
- Этот же вопрос тоже возник у монахов монастыря, в котором он остался. Что там написано? Может, магия? Может, сатанинские формулы? Знаешь, как тогда искали всюду дьявольский след? Может, подумали, что он вообще не монах, а чернокнижник? Так мы его! Тут только дай дорогу. Такие версии появятся! С этими версиями его и «свинтили».
- Это как?
- Да как наши менты. Конкретно. Вломились в келью. Руки за спину, кулаком по рёбрам, пинка под мягкое место и локтём по шее. Все как везде. Монахи поймали у себя чернокнижника! Понимаешь? По тем временам - расстрельная статья. Резонанс на всю округу.
- Ну?
- Баранки гну. В записке, оказывается, было написано всего-навсего: «Ради Бога все буду терпеть»! Представляешь? «Ради Бога все буду терпеть». И больше ничего. Он все понял, этот бегающий в поисках идеала монах. Понял, что если бегать в поисках Рая, то нигде покоя не найдёшь. Так и ты не найдёшь покоя, решив найти идеальный автосервис с идеальным хозяином. Вот к чему я веду.
Они замолчали оба. И молчало небо, не желавшее греметь. А потом щуплый продолжил, уже как бы себе самому.
- Он решил остаться на месте, в монастыре, который не лучше и не хуже многих похожих. Этот монах. А когда его «запаивало» от грубости игумена, или от наглости старших монахов, или от обычной тоски человеческой, то он доставал свою записку, сделанную им же, и читал: «Ради Бога все буду терпеть!»
Дождик решил с улыбкой удалиться. Небо чуть просветлело. Ветер приутих. Люди с зонтиками стали их сворачивать, а люди без зонтиков - выходить на мостовые из-под навесов.
- Понимаешь? Те монахи страшно удивились прочитанному в бумажке и терпению этого парня. Они оставили его в покое. Зауважали. Поняли, что он не маг, а человек с глубиной. А чем он купил себе перемену в отношении? Одним предложением. «Ради Бога буду терпеть».
Крупный парень слушал молча, сопел и, видимо, боролся с мыслями.
- Перетерпел, и все злое поломалось. Перетерпел, и безнадёжная ситуация вышла на тихую воду. Потерпи, понимаешь. Такой закон. Потерпи и ты. Будь человеком с глубиной. Не будь плоским. Не будь мелким. Мелкие всюду несчастны. И всегда. Ради Бога потерпи, если ты в Него веришь. Или ради семьи, если не веришь в Бога. Хотя это…
- Что, терпилой по жизни быть?
- Ты большой, конечно, но дурак. Прости. Я с любовью. Пойдём. Дождь уже, кажется, не польёт. Народ зонтики сворачивает.
Я вышел после них. Через минуту, не меньше. Они успели пройти по мокрой дороге метров двести-триста. Видно было, что по пути они продолжали разговаривать. О всякой всячине. О том, как жить и не озлобиться. О том, как не быть «терпилой», но все же уметь прощать.
И я же был благодарен сизо-лиловому небу и грозному, так и не пролившемуся дождю за то, что слышал напряжённой спиной, навострёнными «ушками» и внимательной мыслью. Мысль - она жадная. Вечно жадная и до нового, и до красивого.
Ты попал без промашки в шипованный рай.
Здесь прекрасны цветы и болезненны раны.
Если волен уйти - уходи. Выбирай.
Ни держать, ни отталкивать, право, не стану.
У звенящей слезы, захрусталенной льдом,
Красота облюбована маревом страсти…
Если можешь - подумай, что будет потом,
А не можешь - отдайся чарующей власти.
Ты - «НЕ Он». Но прекрасен. И я не скажу
Ничего, дабы не оборвать обаянья,
Прикоснувшись к мерцающему миражу
Неразгаданности - вдохновеньем желанья.
И спадают каскадом запреты с ума,
Приукрашивая ежедневную серость…
А сегодня я просто твоя «не она».
Может быть это глупость. А может быть - смелость.
Те, кто всё вокруг пытаются делать совершенным, сами остаются далеки от идеала.
Дед из дальних волостей
В город к сыну гостем ехал,
Попрощавшись с местным эхо,
Поцелуи на кресте
Местной церковки седой
Захлебнув святой водой.
В городе народу тьма…
И машин - не счесть глазами.
Не дома, а терема.
Сплошь на улице - лесами
Побродил он день… другой,
Да махнул на всё рукой.
Сын на деда поглядел
И сказал:" Да брось ты, батя.
Времен на всё не хватит.
Мы здесь тонем в суете.
Дай спине своей покой…
Телевизор - под рукой…"
Дед и вправду подустал…
А диван-то - поле, прямо.
От изжоги взял гастал…
Выпил и включил программу.
Мол, для дальних волостей
Наберу сейчас вестей.
О еде забыл, о сне…
Целый день давил на кнопки…
К вечеру уже не робко
А уверенно вполне…
А за ужином отец
Слово молвил, наконец:
«Поясни ка мне, браток
Что творится в Украине?
Кто воюет… и за что?
Кто виновен… кто невинен…
Ведь у нас в деревне тож
Каждый на хохла похож.
Есть евреи по отцу,
Есть по матери узбечки…
Все едим из русской печки…
Брус берём в одном лесу.
Так у нас из века в век:
Был бы только человек.
Кровь уже давным-давно
Породнила тех и этих.
Человек, ведь, как г*-но,
Пахнет там, где волю встретит…
На селе не спрячешь глаз -
Люди на виду у нас.
Ссоры знают все, кто жил:
То с соседом, то с женою…
Но, научены войною,
Миром очень дорожим.
Память - это амулет
От повтора страых бед.
Всем досталось от войны…
Каждый провожал солдата.
И никто из нас вины
Не навешивал на брата.
К подвигам своих отцов
Не подпустим подлецов.
А поеду я домой,
Мы с хохлами дома ладим.
А на вести ваши глядя
Душу мысли кроют тьмой.
Думы тяжки, в сердце боль
Метит, словно исподволь.
Я скажу тебе, сынок:
Не нужна война народу.
Мир всегда сбивали с ног
Те, что власть давали сброду.
Отказавшись от корней
Разве можно стать сильней?
Жизнь мне родину дала…
Всё у нас в деревне проще:
Горе мы в реке полощем,
А вода не держит зла.
Счастье видеть со двора -
Как резвится детвора.
Трудно в мире жить, браток,
Президенту легче, нешто?
Но скажу, он молоток!
Хоть и не святой… конечно".
Сыну он смотрел в лицо…
Тот был горд своим отцом.
Эти двое весьма необычны… но, в разные стороны.
Он не очень изыскан, она же, изрядно мила.
Почему же они вместе смотрятся, всё-таки, здорово?
Уж, поистине, необъяснимы господни дела.
Эта пара всегда привлекает потоки внимания.
Он хорош и брутален, скромна, неприметна она.
Кто в награду кого получил, кто кого в наказание?
И, однако, давно уже рядом звучат имена.
Под шушуканьем сплетников прячется зависть обычная.
А любовь, почему-то, двоим этим бросила клич.
Большинство выбирает для жизни семейной привычное…
А гармонии разностей мало, кто может достичь.
Странноватый союз для привыкших всё делать по правилам.
Порицаний в глазах наблюдающих не перечесть.
Их людская молва сразу первыми в сплетни поставила.
А они, несмотря ни на чьи осуждения, есть.
В тех узелках, что держат паутинки,
Есть простота вселенской правоты:
Так правы травы в поле и цветы,
Росой наполнив лепестков ложбинки.
И в капле малой мира отраженья
Величьем жизни ценятся не меньше,
Чем неба и земли преображенья
В переплетеньях перемен извечных.
Земля проходит по своей орбите:
Весною, летом, осенью, зимой
Бродяга ветер дышит новизной,
Хоть взорами людей едва ли виден.
А солнце управляется с лучами
Без раздражения на их капризы…
И на земле бессмертны антрепризы…
И нет событий лишних иль случайных.
Дом прогрелся достаточно. Вьюшка надёжно закрыта.
На случайных прохожих щетинится добрый мой пёс.
Ёжик юркнул от лая собаки моей под корыто,
И от страха, наверное, долго не высунет нос.
По двору предзакатные краски разбрызганы с выси.
На заборе ворона уселась, как царская дочь.
Время свет потихоньку уносит в своём коромысле.
Ветер, кажется, тоже до славы сегодня охоч.
Ночь ступила на краешек неба мохнатою лапкой -
Осень властно сзывает охрану к небесным часам.
Словно кошка она пробирается, спрятав царапки:
На краю горизонта заката нежна полоса.
По земле расползаются тени из лунной копилки:
Кромку каждой из них обозначила нить серебра.
И луна, словно выпустив джина из старой бутылки,
Заказала ему много звёзд над пространством двора.
За забором, по полю туман пробирается тихо…
Над колодцем скрипит на ветру полувысохший сук.
Пахнет осенью воздух… и морок бессонницей болен.
Только ветер качает ночную красу навесу.
Растрёпанною беззаботной девчушкой
На небе смеётся задорное солнце.
Гамак из лучей над обычной речушкой
Прядёт ветерок на своём веретёнце.
Ромашки качаются в такт с мотыльками,
Травинки под ноги ложатся послушно…
Росинки мигают мне вслед огоньками,
И кажется большего счастья не нужно.
Обочина поля у дальнего леса
Пестрит в васильково-багряной расцветке.
Шалит ароматами ветер-повеса,
Пичужку согнав с приглянувшейся ветки.
Иду, напевая какую-то песню…
Ласкает трава стопы ног мягким фетром.
Лежит в гамаке из лучей поднебесье
И волосы гладит мои тёплым ветром.
В закатных спорах красок чувствую
Твоих прикосновений жар.
И в зорях утренних присутствует
Волна твоих волшебных чар.
По затуманенному сказками
Вечернему покою трав
Ко мне крадётся голос ласковый
Твой - тихим шёпотом дубрав.
В росе нетронутой волнением
Ветров, притихших в час ночной,
Таится имя, будто веянье
Любви под бледною луной.
При свете солнца, в синеокости
Небесной ясной вышины,
Твои глаза над жизни пропастью
Мне в каждой малости видны.
Благодарю за наваждене
Закат вечерний и зарю.
И за туманные видения
Я эту жизнь благодарю.
Исполнил Евгений Никитин
Она молчала так, что было стыдно
Случайно пошлость выпустить наружу.
Он взглядами встречался с небом в луже,
Где месяц отдыхал миндалевидный.
Она молчала так, что он поверил
Величию невысказанной мысли.
И тишина срывала звёзды с высей…
Ну… не перечила, по крайней мере.
Она молчала так, что шёпот ветра,
Казалось, ранил тьму немилосердно.
Молчала мудро, пламенно, бессмертно…
Вскрывая потайных желаний недра.
«Заслужено ли мной такое диво…-
Он вздрогнул: резко скрипнули перила.
И в этот миг она заговорила:
«Как Вы умеете молчать красиво…»
Любовь и нежность… юность…седина
Земля… звезда…природа…смелость…тайна
Ночь… страсть…и невиновность… и вина -
Имеют женский род… и не случайно:
И красота спасается от зла
Способностью проникнуть в глубь души,
И зависти недобрая зола
Под дуновеньем чистоты дрожит.
Вселенная, планета и луна,
А так же вечность, мука, боль и старость,
Мечта, надежда, память и страна,
Никчемность, святость, глубина и малость…
…Шерше ля фам… куда б ни повернуть…
Да разве чья то в этом есть вина?
Должно быть женское начало - суть.
Коль даже наша жизнь - и то - ОНА…
- «Все перемелется, будет мукой!»
Люди утешены этой наукой.
Станет мукою, что было тоской?
Нет, лучше мукой!
Люди, поверьте: мы живы тоской!
Только в тоске мы победны над скукой.
Все перемелется? Будет мукой?
Нет, лучше мукой!
Пострелёнком бегу в неизвестность…
И за мною под стоны ветров
С тихим плачем несёт бесполезность
Искры ныне погасших костров.
Берега… незнакомые поймы
Рек, несущих заветы воды
По осколкам забвений… я помню
Этот путь от беды… до беды.
Под крылом своеволий обманов
Прикорнула весталка-душа:
Под охраной любви талисманов
Ей ли зла избегать палаша?
Громко истина плачет в пелёнках -
Позабытое миром дитя …
В неизвестность бегу пострелёнком,
Много силы на фарс изведя.