Мы с тобою кружимся у грани - помнишь?
И шаги невесомы, как летний бриз.
Никакой принадлежности и монополий,
Мимолетность касаний в пригоршне брызг.
Пусть грустит одиноко старик-бог у бездны
Сожалений, предчувствий и планов на завтра,
Его вечность танцует на остром лезвии,
Пока мы обживаем ступени Монмартра.
Мы, как два мотылька, внутри нашего чуда,
Там для нас навсегда застывает весна.
Мы в ней, как в янтаре, мы мудрее чем Будда,
И она - как прекрасно! - никому не видна.
Не видна. Нет завистников рядом и судей,
Острый шепот ханжей нам не колет спину,
И не жжется вопрос: «Что из этого будет?»,
Просто падаем в счастье, головы запрокинув.
Жадно цедим секунды, роняем улыбки.
Мы с тобой - два неопытных канатоходца
Без страховки. На струнах нашей полночи-скрипки
Мы играем мелодию жаркого солнца.
Мы кружимся у грани, красим серые будни
В позолоту листвы и неистовость неба.
Тьма шаманит на лунном серебрящемся бубне
И цветные стекляшки ярких звезд, леденея,
Осыпаются мятными монпансье.
И обветрились губы. Постепенно бледнея,
Тьма уходит до завтра босиком по росе…
Массовики-затейники мало пригодны к подневольному труду. Они приобретают доминантность, повышают свой рейтинг с помощью языка, а не дел.
Никогда не любила лжецов
Не любила кто льстить мне пытался
Уважаю! И буду ценить
Тех кто правды в глаза - не боялся!
Бараньей фракцией, из-за тупости голов,
Руководил не СВОЙ, а умный, - из КОЗЛОВ.
- Я уже умер? - Спросил человек.
- Угу, - кивнул Демиург, не отрываясь от изучения толстой внушительной книги. - Умер. Безусловно.
Человек неуверенно переступил с ноги на ногу.
- И что теперь?
Демиург бросил на него быстрый взгляд и снова уткнулся в книгу.
- Теперь тебе туда, - он не глядя указал пальцем на неприметную дверь. - Или туда, - его палец развернулся в сторону другой, точно такой же, двери.
- А что там? - поинтересовался человек.
- Ад, - ответил Демиург. - Или рай. По обстоятельствам.
Человек постоял в нерешительности, переводя взгляд с одной двери на другую.
- А-а… а мне в какую?
- А ты сам не знаешь? - слегка приподнял бровь.
- Ну-у, - замялся человек. - Мало ли. Куда там мне положено, по моим деяниям…
- Хм! - Демиург заложил книгу пальцем и наконец-то посмотрел прямо на человека. - По деяниям, значит?
- Ну да, а как же ещё?
- Ну хорошо, хорошо, - Демиург раскрыл книгу поближе к началу и стал читать вслух. - Тут написано, что в возрасте двенадцати лет ты перевёл старушку через дорогу. Было такое?
- Было, - кивнул человек.
- Это добрый поступок или дурной?
- Добрый, конечно!
- Сейчас посмотрим… - Демиург перевернул страницу, - через пять минут эту старушку на другой улице переехал трамвай. Если бы ты не помог ей, они бы разминулись, и старушка жила бы еще лет десять. Ну, как?
Человек ошарашенно заморгал.
- Или вот, - Демиург раскрыл книгу в другом месте. - В возрасте двадцати трёх лет ты с группой товарищей участвовал в зверском избиении другой группы товарищей.
- Они первые полезли! - вскинул голову человек.
- У меня здесь написано иначе, - возразил. - И, кстати, состояние алкогольного опьянения не является смягчающим фактором. В общем, ты ни за что ни про что сломал семнадцатилетнему подростку два пальца и нос. Это хорошо или плохо?
Человек промолчал.
- После этого парень уже не мог играть на скрипке, а ведь подавал большие надежды. Ты ему загубил карьеру.
- Я нечаянно, - пробубнил человек.
- Само собой, - кивнул Демиург. - К слову сказать, мальчик с детства ненавидел эту скрипку. После вашей встречи он решил заняться боксом, чтобы уметь постоять за себя, и со временем стал чемпионом мира. Продолжим?
Демиург перевернул еще несколько страниц.
- Изнасилование - хорошо или плохо?
- Но я же…
- Этот ребёнок стал замечательным врачом и спас сотни жизней. Хорошо или плохо?
- Ну, наверное…
- Среди этих жизней была и принадлежащая маньяку-убийце. Плохо или хорошо?
- Но ведь…
- А маньяк-убийца вскоре зарежет беременную женщину, которая могла бы стать матерью великого учёного! Хорошо? Плохо?
- Но…
- Этот великий учёный, если бы ему дали родиться, должен был изобрести бомбу, способную выжечь половину континента. Плохо? Или хорошо?
- Но я же не мог всего этого знать! - выкрикнул человек.
- Само собой, - согласился. - Или вот, например, на странице 246 - ты наступил на бабочку!
- А из этого-то что вышло?!
Демиург молча развернул книгу к человеку и показал пальцем. Человек прочел, и волосы зашевелились у него на голове.
- Какой кошмар, - прошептал он.
- Но если бы ты её не раздавил, случилось бы вот это, - Бог показал пальцем на другой абзац. Человек глянул и судорожно сглотнул.
- Выходит… я спас мир?
- Да, четыре раза, - подтвердил Демиург. - Раздавив бабочку, толкнув старичка, предав товарища и украв у бабушки кошелёк. Каждый раз мир находился на грани катастрофы, но твоими стараниями выкарабкался.
- А-а… - человек на секунду замялся. - А вот на грань этой самой катастрофы… его тоже я?..
- Ты, ты, не сомневайся. Дважды. Когда накормил бездомного котёнка и когда спас утопающего.
У человека подкосились колени и он сел на пол.
- Ничего не понимаю, - всхлипнул он. - Всё, что я совершил в своей жизни… чем я гордился и чего стыдился… всё наоборот, наизнанку, всё не то, чем кажется!
- Вот поэтому было бы совершенно неправильно судить тебя по делам твоим, - наставительно произнёс Демиург. - Разве что по намерениям… но тут уж ты сам себе судья.
Он захлопнул книжку и поставил её в шкаф, среди других таких же книг.
- В общем, когда решишь, куда тебе, отправляйся в выбранную дверь. А у меня еще дел по горло.
Человек поднял заплаканное лицо.
- Но я же не знаю, за какой из них ад, а за какой рай.
- А это зависит от того, что ты выберешь, - ответил Демиург.
Получив в Баренцевом и Черном морях, экспериментальное подтверждение возможности использования спектра сверхнизких электромагнитных волн для практического использования, в лаборатории НИИ приступили к разработке мощных преобразователей.
Два генератора установили в кузова автомобилей УРАЛ. И по одному генератору - на транспортный самолет АН12 и подводную лодку.
Для инженеров нашей лаборатории наступил очередной период командировочных разъездов.
Владивосток, Хабаровск, Мурманск, Жуковский, Североморск, Севастополь, Феодосия, Омск, Минск…
И в каждом городе я знакомился с новыми людьми.
Летом Павел Павлович каждый день с 5 часов утра дремал на плоском камне дикого пляжа Феодосии. От его рук в море свисали лески заброшенных донок. Почувствовав подергивание лески, Палыч резко подсекал и от этого машинального движения, - просыпался.
-«Ну как улов?», - в вопрос я вложил не только ноту оптимизма, но и намек о своей причастности к сообществу любителей азартного промысла. C вопросом опоздал, - Паша успел заснуть. Следующая подсечка рыбы произошла минут через двадцать, но окончилась с тем же результатом.
Обидевшись, я надел ласты и с маской в руке плюхнулся в воду в метре от его снастей. Реакции Палыча оставалась нулевой, - он спал.
Надев маску, медленно поплыл вдоль лески. Видимость в воде была хорошая, и скоро показалось грузило и несколько крючков с наживкой приподнятых над дном маленькими яркими поплавками.
Пейзаж вокруг был очень печальный. Напоминал снимок лунной поверхности. Кроме парочки полиэтиленовых пакетов одни камни.
Поплыл дальше. Дно стало опускаться, и показались большие валуны заросшие зеленью. Водоросли плавно шевелились, обнажая светлые каменные лысины. Между камней виднелись столбики из ярких поплавков.
Сделав несколько глубоких вдохов, складываюсь и поднимаю над водой ноги. Этот способ ныряния люди позаимствовали у китов. У дна начинаю собирать оборванные части донок. Попутно хватаю песочного краба.
Снизу поверхность воды кажется серебристой. Разогнавшись, вылетаю к солнцу и гребу к берегу.
-«Какова ражна ты тут плещесся? Всю рыбу распугиваете, окаянные.»
-«Принимай дары моря, ветеран».
Пал Палыч брезгливо хватает краба за клешню и бросает в море. Потом начинает перебирать обрывки снастей.
-«Энта моя, энта тоже моя.». Палыч разложил добычу на две равные кучки и засопел соображая, что же дальше. Я же решил его позлить:
-" А чем докажете, что это ваши донки?".
-«Ты шо, дальтоник? Мой свинец имеет особый цвет. Я лил грузила из шрапнельного состава.». Довод был убедительным и я предложил ему забрать всю кучу.
Палыч долго гнул пальцы и огласил цену. Забирает мою часть за восемь рублей 56 копеек. Поторговавшись, мы вышли на 26 рублей.
А когда я ему сказал, что пошутил и что этого добра в море навалом, он стал настаивать на моем немедленном погружении в пучину.
-«Нехера тут прохлаждаться, пока море чистое будем рубить бобло.»
К обеду я насобирал несколько десятков оторванных грузил и даже нашел маленькое золотое колечко.
Следующий день у меня был «летным».
После пробежки до набережной с нашим вторым пилотом, - Виктором, мы загрузились в автобус и через 1,5 часа усаживались на свои рабочие места в самолете.
За время перелета к полигону я включил аппаратуру и вручную установил переключатели схемы реактивных компенсаторов мощности первого диапазона.
Лодка уже стояла в дрейфе и после 4 пролета ушла под воду. Наш самолет продолжал выполнять круги с увеличением высоты полета на 120 метров на каждом круге. Регистраторы фиксировали основные параметры, а через каждые 20−30 секунд включалась сирена для смены диапазона и уровней мощности.
Через 3 часа штурман сообщил о всплытие лодки и, качнув ей крылом, наш самолет вернулся на Кировский аэродром.
При посадке Виктор второй раз за эту неделю не вписался в полосу и только после второго захода самолет сел и вырулил на выделенную ему стоянку. Одновременно туда подъехал Газик с местным начальником.
- «Хреновы испытатели, привыкли в Москве к вольготной жизни. Опять сдули крышу моего КП. Это как называется…», - полковник кричал долго и самозабвенно.
Сдав документацию, мы загрузились в автобус и через пару часов прибыли в нашу гостиницу.
Утром я застал Павла Павловича на его насиженном месте. На этот раз он не дремал, а радостно улыбался.
- «Котя, вот твоя доля.» Он протянул мне деньги, а потом ворчал и фыркал, делая вид, что очень огорчен моим отказом. Отдав ему самолетный бортпаек, я надел ласты и поплыл на промысел. Не верилось, но в море я не увидел ни одной оборванной снасти.
Через час мы с Палычем пришли к нему в гости. В стареньком домике с земляным полом стояла не заправленная кровать, стол с двумя табуретками и огромная бочка. На стене висел портрет молодой женщины и пиджак, украшенный шестью медалями.
- «Енто моя Павлинушка. Померла в прошлом годе. Такая женщина. Такая.», - по его лицу вдруг покатились слезы, утопая в густой растительности бороды и усов.
Мы долго сидели за его столом и пили вино из огромной бочки. Вино мне не нравилось, но все равно я его пил и слушал рассказ Палыча о его «непутевой» жизни.
Вырос без родителей, отсидел несколько лет за кражу сахара. На войне четыре раза попадал в штрафбат.
Последняя неприятность на войне произошла с ним в Польше. Его приставили к охране трофейной гаубицы. Подошли местные мальчишки и стали интересоваться орудием. Он, раздувая щеки, пытался им что-то рассказать. В это время один из мальчиков дернул за веревочку и пушка выстрелила. Паше повезло. Снаряд улетел в расположение немцев, но несанкционированная стрельба закончилась трибуналом.
Каждый раз свою вину Паша «искуплял» кровью. А после войны около 10 лет пролежал в госпиталях.
-«Оттудова и забрала меня Павлинушка». Они переехали в Феодосию и поселились в доме тещи.
Следующий полетный день у нас оказался аварийным. На выпускной лебедке оборвался трос антенного противовеса. Самолет летал над морем по большому кругу, а мы с механиком пытались обрубить трос на выходном устройстве. Зажегся индикатор минимального запаса топлива и командир принял решение о высадке в береговой полосе «лишних» членов экипажа. Рисковать всеми и идти на посадку, имея за бортом 4 километра троса, он не захотел.
Мы пристегнули парашюты, открыли и поставили на защелку боковую дверь и попытались уговорить Люсю покинуть самолет первой. Уговорить не смогли, выкинуть тоже. К этому времени самолет пересек зону прибрежных гор и трос оторвался.
На ремонт оборудования для продолжения работ нужно было не меньше месяца и поэтому меня доставили в Севастополь и попросили подменить Игоря Фомина на подводной лодке. Игорька так укачало, что он даже в троллейбусе ездил с пакетом для сбора не переваренной организмом пищи.
Взаимодействие с лодкой должна была обеспечивать береговая станция, расположенная в Форосе на юге Крымского полуострова.
Знакомство с кораблем и его командиром проходило в обширной бухте Балаклавы. Володя пнул металлическую дверь и произнес «пароль»: «47 причал, ПЛ 95 к Шатову.».
Вооруженный автоматом моряк вытянулся и пропустил нас на территорию без проверки документов.
Подойдя к причалу, мы увидели невысокого, плотного мужичка в рваной тельняшке и грязных брюках. Мужик размахивая ручками и непрерывно матерясь руководил погрузкой ящиков через передний палубный люк.
- «Мужик, а как нам найти Шатова?», - спросил я у него закуривая сигарету.
От казалось бы безобидного вопроса, мужика перекосило. Он поправил прическу, затопал ногами и с обалденной скоростью умчался на лодку.
- «Да, хреново нашему ВМФ с такими придурками», - начал я развивать тему моему приятелю. Володя слушал, но вертел головой. Мог бы и не вертеть, - вокруг нас никого не было.
- «Жарко. Может все на пляжу?», - предположил я.
В это время из задней двери рубки ПЛ вышел моряк, одетый в белоснежную парадную форму. Торжественно пройдя к нам по узкому трапу, он доложил:
- «Кап два Шатов Николай Фомич, вне корабля, - Коля.». И весело заржал.
- «Константин Константинович, - на корабле - Костя. А это мой коллега Владимир Степанович. Главный специалист по тарелочкам.».
«Значится так. Отход корабля завтра в 5.34 и не минутой позже. Форма спортивная. Никаких маек, плавок и других безобразий. Команду не отвлекать и никаких ха-ха. Вы меня поняли?»
- «Конечно, Коля. А когда тут начинают ходить автобусы?».
- «Не знаю, я ими не пользуюсь. Вы меня поняли?».
Его ответ был еще одним подтверждением моей веры в боеспособность нашего флота. Познакомившись с Николаем Фомичем и получив от него четкие указания, мы с Володей отправились в Севастополь в гостиницу «Моряк».
Администраторша очень тщательно изучала наши паспорта. Увидав на пустой странице паспорта Волосевича, записанный там телефон, она впала в шоковое состояние и несколько минут составляла фразу:
-" Да Вы чего, совсем ударенные. В документе могут писать только уполномоченные на то люди. Иначе он теряет действительность, а значит не может быть принят как документ уполномоченными по его приему."
- «Не будь дурой», - глубокомысленно произнес Володя.
- «Вы же такая красивая и заботливая .» - поддержал я приятеля и продолжил:
- «А листик совершенно пустой. Его вообще можно вырвать. Никто и не заметит.»
Она схватила мой паспорт и принялась считать листы.
- «А сколько должно быть?», - спросил я.
- «Не знаю.», - она повздыхала и отдала нам анкеты.
Получив заветный ключик от 26 комнаты притороченный к грушевидному брелку, напоминающему немецкую противотанковую гранату, мы прошли сквозь дверь. Вернее, через проем в двери в котором не было стекла и отправились в номер.
Появилась реальная возможность помыться и сходить в столовую.
Недалеко от гостиницы был расположен ресторан «Маяк». Он был круглым и внешне напоминал большую хоккейную шайбу. С трудом обнаружив дверь для посетителей, мы заняли столик и стали ждать. Официанты довольно часто пробегали мимо нашего столика, но простые способы привлечения их внимания не действовали. Ни покашливание, ни выставленный в проходе стул.
Володя спокойно достал толстый исторический роман и углубился в его изучение. У меня такого романа не было и пришлось переходить к более сложным способам привлечения внимания. Я взял с соседнего столика пустую бутылку и нечаянно обронил ее на кафельный пол. Как я и предполагал. Они примчались и я успел спросить обслуживается ли наш столик. Оказалось, - нет. Мы с Володей пересели, и вскоре девушка записала в блокнотик наш заказ.
Прошло не меньше часа, но ничего не изменилось. Официанты как метеоры пролетали мимо.
-«Ну все, иду за второй бутылкой.» Я направился к администратору и в очень суровой форме стал ему объяснять: - «Если через пять минут нам не принесут наш обед. Я пойду в гостиницу, переоденусь в свою армейскую форму, возьму автомат и перестреляю всех козлов вашего заведения. Мозг ВМФ, главный конструктор, лауреат Гос. премии должен изнывать от скуки в ожидании своего обеда.»
Критика подействовала. Прибежала официанточка, села на свободный стул и интимным голосом сообщила, что мы можем никого не бояться и пить, принесенную с собой водку открыто.
-«Какую водку», заорал на весь зал Волосевич.
- «Можем мы наконец спокойно пообедать ?».
В 4 часа утра раздался стук в дверь нашей комнаты. После третьей серии стука я понял, что ждут отзыва. Отстучал «SOS» - единственную фразу, которую знал на языке Морзе.
Сдавая ключик от комнаты, Волосевич смело шагнул в проем двери комнаты администратора. Он же не знал, что за ночь в нее успеют вставить новое стекло. Новое стекло вылетело и рассыпалось. Узнав о себе много интересного, мы оплатили расходы на установку очередного ударопрочного стекла и поэтому опоздали на причал на целых 7 минут.
Очень удивились, но ПЛ 95 как и вчера стояла у бона. Моряк - вахтенный о выходе корабля в море ничего не знал. В 8 часов пошли на главную площадь Балаклавы и заняли очередь за пивом. Пиво разливал автомат. Бросаешь в щель монеты и ждешь минут 5 пока очень тонкой струей автомат наливает кружку. Нетерпеливые начинают громко кричать: «Василий, поддай». Скорость наполнения кружки резко увеличивается.
Оказалось, что автомат неоднократно обманывали местные умельцы, засовывая в него вместо монет металлические шайбы, и теперь им руководил Василий.
Он сидел внутри. Проверял монеты и включал кран розлива пива.
Часа через 2 мы увидели Шатова. Не смущаясь, Николай Фомич выдал поучительную фразу: «Обстоятельства диктуют действия. Отход назначен на завтра. 5,43 и не минутой позже. И никаких ха-ха. Вы меня поняли?».
Остаток дня мы провели в Золотой бухте. Плавали и играли в волейбол.
На следующий день, плотно позавтракав, часам к 11 прибыли на причал.
Узнав, что командир уже на борту, прошли через заднюю дверь рубки к трапу, а потом спустились в центральный отсек лодки и далее на наше рабочее место в носовом отсеке. Узнав о нашем прибытии, Шатов проорал по громкой связи: «Закончить тренировку. Все по местам. Отдать швартовы…».
Когда лодка прошла зону внешнего рейда и удалилась от берега, мы выбрались наверх и свесив ноги уселись на верхней окантовке рубки. Шатов стоял на решетке верхней площадки и постоянно что-то высматривал через огромный морской бинокль.
Светило солнце и по морю лениво катились маленькие волны. Наконец-то сбылась моя детская мечта, и я почувствовал себя моряком.
Но все в этом мире уравновешено. Стоит расслабиться, и тут же прибегает к тебе неприятность и заставляет вновь напрягаться. Попав на полигон, лодка начала выполнять программу. Погода испортилась, и теперь мы отдыхали совсем мало. Когда лодка находилась в подводном положении. При всплытии ее телодвижения ставили меня в тупик. Волосевич перестал ходить на камбуз. Я поначалу даже обрадовался возможности удвоенного питания.
Но все имеет окончание.
Через две недели команда выполнила швартовку и мы с Володей уехали в Ленинград.
А уже через три дня, переоформив командировку, я был в Жуковском и звонил Виктору. Еще в Крыму наш второй пилот обещал мне незабываемые ощущения от полетов на учебной спарке.
«Какой Константин? А Костик. Здравствуй. Витя в больнице. Хорошо. Приходи. Пойдем к нему вместе.»
В палату реанимации нас с Леночкой не пропустили.
Ну и правильно. Это были последние часы жизни последнего летчика-испытателя из набора 1965 года. Дань, которую забирала авиация за освоение сверхзвуковых самолетов. На взлете у МИГ-а сломалась передняя опора. Летчики отстрелили колпак кабины и прожгли от скольжения по бетону до конца полосы нижнюю часть носовой обшивки. Пламя проходило по креслу заднего летчика. У него обуглились ноги и руки. Так я вместо незабываемых полетов попал на торжественные похороны Виктора.
Оформив очередной допуск в качестве экспериментатора, я опять полетел в Крым. Из-за плохой погоды аэродром в Кировском закрыли на несколько часов и это время мы провели на берегу Волги. На аэродроме в Ахтубе.
На этот раз нас разместили в гостинице Судака. На следующий день я уехал в Феодосию и помчался к своему приятелю. Пал Палыча на его скале не оказалось, дома тоже не было.
-«Вы Котя?» , - спросила меня соседка Палыча.
- «Может быть и так», - согласился я. Эта детская кличка всегда мне не нравилась.
- «Тогда идем ко мне».
Мы пили чай и она очень подробно рассказывала о том, каким хорошим человеком был Павел Павлович, как красиво он умер на своей скале, как любил свою Полину, как раздал соседям все свои пожитки. Как похоронили его родственники из Симферополя. Полинина сестра с ейным мужем.
«А вот это он передал вам», - она протянула старый помятый конверт. На конверте надпись: «Коте, моряку.». В конверте лежало маленькое золотое колечко, которое я нашел в море, медаль «За отвагу» и записка на клочке газеты:
- «Ты мне заместо сына. ПП»
Утром наш самолет опять летел к морскому полигону.
На месте второго пилота сидел маленький, толстенький полковник. Перед пенсией ему дали возможность тряхнуть стариной и заработать дополнительные деньги. От злоупотребления кальвадосом и ночными танцами полковник заснул после взлета самолета и тактичный механик отключил его гарнитуру от сети, чтобы остальные члены экипажа не слушали его храп и сонное бормотание.
А внизу я опять увидел зелено-синее море и маленькие кораблики.
«Друзья уходят как-то невзначай,
Друзья уходят в прошлое, как в замять,
И мы смеемся с новыми друзьями,
А старых вспоминаем по ночам.»
Вокруг тишина и красивые стройные сосны.
Интересно, как это сосны умудряются расти на этих камнях.
Лето заканчивалось. Наша трехместная байдарка стартовала в Вырице и спускалась по речке Оредеж уже несколько дней.
Речка эта мелководная. Она извивается, а в некоторых местах превращается в широкое заболоченное озеро. Если ветер задувает в нужном направлении, мы с Володей сооружаем парус из весел и армейской прорезиненной накидки.
За байдаркой следует блесна, но клев вялый. Ловятся небольшие окуньки и щуки. Через каждые 15, 20 километров начинается поиск места для ночевки. Совместить все требования для установки палатки очень сложная задача.
Наконец причаливаем и разводим очередной костер. Для упрощения быта у нас с собой чайник, четырехлитровая кастрюля и сковородка. Уже забравшись в спальники, мы достаем тетради и пишем в них свои путевые заметки.
Мой дневник напоминает бухгалтерский отчет. Прошли 12 км на веслах, 6 под парусом. Поймали 3 щуки и 12 окуней общим весом 1,5 кг. Нашли 8 подосиновиков. Полная скукота.
Я мгновенно засыпаю, а Волосевич усердно продолжает писать свой дневник. В свете фонаря он ваяет очередной шедевр словосочетания из оптимизма, юмора и находчивости.
Встреча со стариком, табанившим сеточкой рыбу у берега и его испуганная реакция на мой простой вопрос:
«Мужик, а где нам добыть червяков для ловли рыбы ?», обрастает подробностями.
В записках Володи мужик превращается в махрового браконьера, который умышленно направляет нас к своей соучастнице по незаконному промыслу.
«Привет», переданный ей от старика, от неожиданности вызывает у нее сердечный спазм. Она роняет лопату и очень густо краснеет.
«Не могет такого быть. Он там наверно опять с Дрыном опился этой дряни?».
Продолжая что-то бормотать, она бочком скрывается в доме. Наверно останемся без червяков.
Пока я размышляю, Володя ходит между ягодных кустов и пытается в сжатые сроки пополнить свой организм натуральными витаминами. Сдувая с очередной дозы несуществующую пыль, он засыпает ее в рот и перемещается к следующему кустику. Наконец, отворяется дверь и на крылечко «выплывает» хозяйка. На ней голубенькое платье, белые босоножки и желтый платочек расписанный красными розами. Светлые волосы перевязаны. На губах помада.
От неожиданности, Волосевич перестает жевать и становиться очень похож на клиента психбольницы.
«Мадам, а где у вас тут водятся червячки ?», - галантно спрашиваю я.
«Ну ты и гусь», - шипит Володя и, сорвав ближайшую к нему фиолетовую астру, бросается к женщине. Вместо того, чтобы испугаться, она мило так улыбается и протягивает ему навстречу обе руки.
«Варвара, а лучше Варя», - представляется хозяйка.
«Володя», - отвечает мой друг и, прикрывая рукой рот, пытается незаметно выплюнуть веточки смородины.
«Дык Ванька, что еще сказал, окромя придуманного вами привета? Давайте так. Вы тут поешьте пока ягодок. Стока уродилось. Стока. Прям жуть. А я приготовлю ужин. Вы ж такие худенькие, худенькие. Прям жуть.»
Волосевич продолжает напоминать мне клиента лечебницы. Он держит Варины руки и улыбается все глупее и глупее.
«Пошел к лодке !», - сообщаю я этим ненормальным. Спускаюсь вниз. Вытаскиваю из воды нашу «лошадку». Шустро устанавливаю палатку и переворачиваю байдарку вверх килем. Попытка половить рыбку прерывается воплями. Володя сверху семафорит о готовности ужина. Прихватив на всякий случай бутылку водки и конфеты, я поднимаюсь по тропинке к дому.
Теплое солнце и сосны вызывают ощущение нереальности. Интересно как это сосны умудряются расти на этих камнях.
Внутри бревенчатый дом выглядит совсем по-другому. Поражает не только чистота. В нем стоит запах березовых веников и яблок.
Я попал в обстановку моего сахалинского детства. Вот выйдет сейчас из двери моя бабушка Саша и я опять услышу ее постоянные комментарии:
«Это ж не ребенок. Наградил господи на старости лет маленьким бесом. Котька, опять скакал на нашей кормилице. Бедная коза скоро совсем перестанет доиться. Затюкал бедную. Она ж из-за твоих фортелей даже бодаться совсем перестала…»
Ужин с картошкой, луком и жареной рыбой был в самом разгаре, когда в дом ввалился его хозяин. Иван, скребя двумя пальцами заросший подбородок, уставился на Варю и несколько минут молча ее гипнотизировал.
Ничего не получилось. Она продолжала весело щебетать.
«Ну дык, стаканов в дому что ли не хватает? Можа с местами обнищали?», - веско заговорил Иван.
Уже через полчаса Ваня догнал остальных, ликвидировал всю водку и перешел на привычный самогон. Варя решила притормозить процесс и принесла ему маленькую гармошку.
Володя не мог не поддержать вокальные запевы нашего нового приятеля:
Во селе, в своем дому
Сидел Ваня во хмелю.
До сих пор я не пойму
Почему он нес херню.
Ух ты, ах ты…"
Импровизация Володи вызывала и у Вари желание поддержать исполнителей:
Я в лесок бы позвала,
Все тебе бы отдала.
Только Ваня нынче строг
Упечет меня в острог.
Ух, ах …"
Стало темнеть и мы с Володей попрощались с гостеприимными хозяевами и заняли свои привычные места для ночевки.
«Да облом получился с червями.» , - подумал, а может и сказал, я, мгновенно засыпая.
А Володя включил фонарик и исписал в тетрадке несколько страниц текста о нашей теплой встрече с браконьером и его очаровательной сподвижницей.
Через несколько лет эти дневники мы подарили Ларисе Семеновне. Сотруднику минского института гигиены. Она на спроектированной в нашей лаборатории установке проводила исследование по влиянию электромагнитных полей на живые организмы. Для этого в эти поля помещали контейнеры с мухами дрозофилами.
Лариса Семеновна успешно совмещала основную работу с литературным творчеством. У меня сохранилось несколько ее поэтических сборников.
Я честно пытался запомнить хотя бы одно стихотворение, но так и не смог.
«Марево марьево синью постылою.
Ты удиви меня силушкой силою…
Я ведь стою совсем обнаженная.
В глади морской луной отраженная.»
«Что за херню пишет твой любимый Ларик?, Вот Высоцкий это поэт.», спрашиваю я у Володи.
«Если не понимаешь, вини себя. А твоего Высоцкого к 85 году уже никто и не вспомнит. Хочешь пари. На две бутылки настоящего коньяка?», - отвечает Волосевич.
Наше пари и условия мы записали фломастером на обоях его квартиры.
Утром я услышал стук по передней стойке нашего шатра и выполз наружу.
Иван щурился и чесал пальцами свою бороденку.
«Ну дык, с добрым почином. Это вам от Варьки, попьете рассольчику. А это червь в опилках. Ядреный. Сам накопал. Ну дык, прощевайте. Я-то? Да за рыбешкой. Че тут еще делать?»
Мы пожали друг другу руки.
«Удачи тебе Иван. Береги Варю. Она ведь у тебя необыкновенная. Она чудо. "
«Само-собой. Покедова.».
Интересно, как это сосны умудряются расти на этих камнях.
И для чего им все же, - подарена такая необыкновенная стройность и удивительная красота.
Жена:
- Ммм, как у тебя здесь романтично! Свечи… масло…
Муж:
- Хватит прикалываться! Закрой капот!
Работаю в детском саду. Разговариваю со своей воспитанницей о жизни, она
мне гордо сообщает, что уже не боится темноты, а потом спрашивает:
- А вот Вы с кем спите?
-С мужем.))
-А что, он один спать боится?
-Наверное…- стараюсь сохранить серьёзное выражение лица.
-А Вы делайте, как моя мама. Она со мной спать ложится, а потом, когда я усну, переносит меня на другую кровать.
СМСка от жены:" МИЛЫЙ, СЛАДКИЙ, ДОРОГОЙ - береги яички… Разузнала я пароль, от ТВОЕЙ странички!!!)))))
Мне далеко до идеала… да вообщем, я, и не стремлюсь, да, я ленюсь, когда устала и осуждений не боюсь. я поступаю, как МНЕ надо, и чьё-
то мнение… ничто, я не люблю, по жизни, стадо, а что
моё, то лишь моё. Я за детей в огонь и в воду, а надо,
«небо преклоню», я не люблю, когда в угоду…
предательства не потерплю, могу обидеть, будет плохо…
но все равно, я, извинюсь. Иду всегда своей дорогой…
суда лишь, Божьего, боюсь. Вот перед кем за всё
отвечу, и за детей пред кем прошу, я не клянусь ни в день, ни в вечер… живу и каюсь, и грешу…
Через два с половиной года я приехал в Омск для участия в обсуждении технического задания по северной станции. Антонина Анатольевна не узнала меня. Была очень строга и официальна: «Вы, товарищ, не представили справку о допуске к работам. Пройдите в отдел регистрации.»
Думаю - понятно: ведь я перед командировкой побывал на Алтае и вернулся оттуда с впечатлениями, бородкой и ожогами на лице из-за сварочных работ. Кроме этого на мне был официальный прикид с белой рубашкой и полосатым галстуком.
«Да, время меняет людей. Вот и обеспечивай после этого им посадку в подводные лодки.», - промямлил я, но мои слова не произвели на нее никакого впечатления.
«Поторопитесь, товарищ, заседание начнется ровно в 10. Не опаздывайте.» Начальник отдела была строга и требовательна. В зале заседаний она вела себя как Анатолий Собчак на сходняке парламента России. Постоянно вскакивала и требовала для Омского института дополнительных полномочий и оплаты.
Я начал жалеть, что не принял участие в Форосском заплыве. Нужно было бы обогнать эту выскочку.
Шагая вечером с моим коллегой Геннадием Владимировичем в гостиницу, разговаривали с ним о проблемах города и институтских новостях. На последнем перекрестке нас подрезала машина. Из открывшейся двери выскочил какой-то здоровый бугай и без всяких объяснений грубым неожиданным для меня захватом затолкнул на заднее сиденье. Ну вот, не успел приехать в этот Омск, как сразу попал в руки КГБ или местной мафии.
«Мужик, ты ошибся. Останови машину или вышибаю стекло и начинаю громко кричать. Я не при делах. И ничего кроме закона Ома не знаю.» - кричу я громко.
Машина резко останавливается и я выползаю в рыхлый снег.
«Хахахаа, испужался миленький. Это тебе не Ленинград. Сюрприз. У нас тут все по-русски, по-простому.», - румяная сибирячка радостно хохочет.
«Наверно давненько не была у врача. Одному наломала ребер. Теперь меня доводишь до сердечного приступа. Тося, ты ж вроде женщина. Где слезы радости и умиления?»
«Да это я не тебя, я Мишку проверяла. Сможет ли он тебя врасплох захватить. Слабак ты Костик оказался супротив него. Не устоял. Ну не злись. Пойдем ко мне. Помнишь, как весело нам было. Я ведь из-за тебя новую жизнь начала. Выгнала свово. А чо? Зарплаты хватает. Сыны большие, умные. Сам увидишь. Да и вокруг меня целый табун бегает. Мишка, например. Только вот в душу никто не западает. Оставайся. Вы ж с Володькой особенные. У нас таких нет. Ну, а я горячая. Так зацелую, что все забудешь. Да шучу, не бойся.»
Всю неделю мы приходили ночевать к ней домой. Ели пельмени и очень вкусную жареную капусту со сметаной и маслом. С ребятами я подружился. Построили оригинальный подоконник и автомат включения освещения в ванной и туалете.
А вечерами сидели с Тосей на кухне. Она с удовольствием и вниманием слушала мои рассказы о стройках и моей бригаде.
Провожая меня в аэропорту, Тося почти не плакала. Она была там самой красивой и самой лучшей женщиной и такой осталась навсегда в моей памяти.
Сегодня сайты интернета завешаны объявлениями: «Ищу, хочу, без вредных привычек, с юмором, с …».
Тысячи женщин пытаются отыскать свой кусочек счастья, вернуть молодость или хотя бы затормозить пролетающее время. Но, к сожалению нельзя вернуть того, чего не было или стремительно промчалось мимо. Я не верю, что «лицом к лицу лица не увидать». Нужно было просто внимательней смотреть на себя и на живущих рядом. Ведь очень часто причиной одиночества является собственная умственная ограниченность или жлобство.
Тут уж не до шуток, глупость - это болезнь неизлечимая.
Жизнь - штука не копеечная! Деньги стаей улетают!!! … Осень… Холодно, и аппетит растёт и денежки съедает))
Разложив на большом камне дары моря по ранжиру, я расстелил свой свитер и стал греться, с трудом сдерживая дрожь, бегающую по моему телу.
Тося не могла пройти мимо очередного объекта для своих сибирских упражнений.
«А чавой-то мы такие печальные. Можа вам тоже винца? Или массажик? Вон как я Александра Сергееча обработала. Теперь будет скакать как молодой. А можа до буев сплаваем и обратно. На перегонки, только без ваших галош. Если обгонишь, так, так зацелую, что и винца не потребуется.»
«Я-то думал, что вы подруга моего лучшего друга, а вы оказывается спортсмен-любитель. Вот отогреюсь чуть-чуть и поплывем. Можем прямо в Турцию. Там в последнее время сложности с персоналом. Не хватает массажистов.»
«Да, предупреждал мя Володька, что ты психопатный. Нужны вы мне. У меня у самой в Омске муж. Да и детишек двое. Тока они ж где? Далече. Я ж по ним скучаю. Только каждой бабенке интересно пообниматься с таким вот как ты. Гладеньким. Умненьким…»
Тося привалилась ко мне и стала гладить спину мягкой, пухлой ручкой.
«Тось, а детки то у тебя большие?», - спросил я у нее.
«Младшему 6, а старшой уже самостоятельный. Ему 12. Хорошенькие. Младший ершистый. На тебя похож. Все о чем-то думает. Ну, а сиделец. Он конечно и заботливый, и работает. Но запойный. Как начнет так и не остановится. У нас же мужики крепкие, но вот все это она проклятущая.», - она рассказывала и рассказывала.
Ничего нового. Типичный вариант. Они сами наливают и даже не пытаются понять, что у мужчин есть предел износа в работе и мозгах. А водка для них выход из непонимания и забот.
Сына родил, дерево посадил, дом построил и - свободен.
Жизнь для мужчин это сцена, у которой постоянно должны раздаваться аплодисменты или выстрелы. Они постоянно должны чувствовать и слышать понимание и поддержку.
«Да ты чо, никак уснул? Так поплывем у Турцию?», - вопрос оторвал меня от дурацких мыслей и мы пошли к воде.
Она была очень холодной. Вода просто обжигала холодом. Если поплыву, то навярняка затону.
«Давай самостоятельно, Антонина Анатольевна. Мне еще очень холодно.»
Тося вошла в воду и очень быстро поплыла в сторону буйков. Вот хитрюга. Оказывается, она несколько лет занималась плаванием. Была даже каким-то чемпионом. Миновав буйки, блондинка удалялась все дальше, пока ее голова вовсе не потерялась среди волн.
Вернулся к моему свитеру. На камне вместо рапанов лежали деньги прижатые к валуну камешком. Хорошо, что самого большого рапана я положил в карман свитера. Вечером я опущу его в горячую воду, достану вилкой моллюска и подарю раковину Тосе.
Ожидая Тосю, я вспомнил экстремальный случай прошлого лета. Как только море начинало штормить мы с Николаем бежали на берег и, с трудом преодолев зону прибоя, качались на больших волнах. Самым сложным элементом этого аттракциона был выход на берег. Накатная волна перекатывала береговые камешки. Встречая большой камень, волна отражалась от него и образовывала вертикальную водяную стенку. Оставалось шустренько пробежать зону наката и спрятаться за этот камень до прихода очередной волны. Если не успел, тебя утянет обратно и обстучит камнями.
Выбравшись на берег, мы с Колей делились впечатлениями о проведенном мероприятии, а играющий рядом с нами маленький мальчик подошел к скале отражателю. Резко стартанув к нему, я все равно не успел. Малыша потащило в море. Мимо меня пробежал Коля и тоже скрылся в воде. Следом в том же направлении уже навстречу следующей волне прыгнула женщина. Вот уж полная дура. Догнал ее перед очередным буруном, схватил за ногу и перехватив за волосы протащил подальше от берега. Рядом увидел Колю с малышом в руках.
Раскачиваясь на волнах за бурунами, мы ждали подходящего момента для высадки на берег. Первым проскочил мой друг. Он уже прыгал на берегу и размахивал руками. А я все ждал, пытаясь объяснить моей подопечной, что нам нужно делать, но она каждый раз в нужный момент начинала вопить и царапаться. Вот уж не повезло, полная дура.
Коля подоспел вовремя, и только вдвоем нам удалось протащить это тело за береговой отражатель.
Через пару дней мы встретили ее в парке санатория. «Ну вы, недоумки. Испортили мне отпуск, посмотрите что наделали», - сказала она и мы несколько минут рассматривали синяки и ссадины на ее теле. Николай хмыкнул, продолжая прятать за спиной загипсованную в Ялтенском травмопункте поломанную руку.
«Почему же ты, дура, не смотришь за своим маленьким сыном!», попытался я ей нахамить. Но мне показалось, что этот вопрос для нее был слишком сложным. На отдыхе в Крыму важнее внешний вид, зонтики, крем для загара, вино и отчаянное обжорство.
Наконец из воды показалась Тося. Высохнув, мы поднялись в гору к нашим фургонам и примкнули к праздничному веселью коллег. Они веселились на небольшой площадке между фургонами.
У меня опять появился озноб. «Сходи ка Костян в шестой корпус к Танечке. У нее навярняка есть таблетки.», - посоветовал мне Александр Сергеевич. Он уже начал держаться рукой за свое сердце и сосать валидол. «Ну и мне что-нибудь прихвати. Так колет. Особенно на вдохе.»
Танечка была местной подругой Бориса Константиновича. Второго нашего морского подполковника. Собираясь к ней на свидание, Боря каждый раз тщательно гладил свою кремовую рубашку, брюки и не меньше трех раз чистил зубы. Из-за дежурства Тани Борис с Волосевичем на поляне громко исполняли романсы.
Одев боевые джинсы и высохший «морской» свитер я потащился в санаторий. Таня сидела за маленьким столиком в вестибюле корпуса. Ее белый халат был лучшим образцом портновского искусства. Халат ослеплял белизной и подчеркивал безупречность и красоту этой женщины.
«Хорошо выглядишь. Мне б таблеток от простуды и валидольчику для Сани.», - произнес я с робостью и восторгом.
«У нас тут не аптека. А воровать не принято.» Она подошла ближе и дотронулась рукой до моего лба. Потом наклонилась и приложила туда же свои губы. Позвонила по телефону: «Отлучусь ненадолго в четвертый. Простудного подлечу.» Проходя мимо огромного зеркала, я посмотрел на свое отражение и почти испугался. На меня смотрел небритый мужчина с длинными волосами и нечесаной прической. В оторванных чуть ниже колена затертых джинсах и ужасном свитере с пришитым крупными стежками карманом. На лице выделялись белые пятна морской соли и отчетливый бурый круг засохшей крови.
«Тань, а нет ли в четвертом душевой. Мне б минут на 10. А то соль колется. Я ж из-за Санька так торопился, что не успел помыться. С сердцем ведь не пошутишь.»
Сбросив верхнюю одежду на пол, открыл кран и переступая по ней ногами я быстренько сделал одновременно два дела. Смыл с себя соль и постирал шмотки.
На крылечко корпуса я вышел в мокрых штанах и голым торсом. Танечка подняла вверх руки и за плечи стала опускать меня вниз. Проверка температуры догадался я и мигом расположил свой лоб на уровне ее губ. Но на этот раз это оказался самый настоящий поцелуй, который сбивает дыхание и делает людей счастливыми. Ее язычок касался моих губ и я перестал понимать из-за чего у меня озноб.
«Танюш, а как же Боря?»
«Дурачок, кого ж нам здесь любить кроме вас. Неужто этих санаторских козлов, которые так и норовят залесть под юбку. Я к себе на работу. Встретимся завтра в шесть. Смотри не опоздай и не забудь побриться. Ромео. А за Борю не переживай. Мы с ним ходим в кино, а потом он рассказывает мне о вашей службе и ваших подвигах. Это ж ты летал тут над морем месяц назад? Ну пока.»
На улице совсем стемнело. В парке уже никого не было и со всех сторон раздавалось непрерывное пение кузнечиков (местных цикад).
Место мое в фургоне было занято и пришлось идти в «вытрезвитель», так мы называли уличный веревочный гамачек. В гамак кто-то из моих заботливых приятелей положил матрац и синее шерстяное одеяло. Закрыв глаза, я снова увидел морское дно и Таню. Она трогала мой лоб, а потом заговорила голосом Тоси: «Костик, вставай я сегодня приготовила вам манную кашу.»
Шарик, наш маленький лохматый охранник по установленному ритуалу пробежался со мной до бочки растворного узла и терпеливо подождал окончания процедуры обливания. Ему наверно было стыдно за то, что он проспал и не встретил меня накануне вечером. А через 10 минут мы уже сидели на скамейке у куста колючего терновника и ели вкусную кашу.
Для поднятия настроения я достал из холодильника докторской колбасы и, нарезав ее маленькими кусочками, засыпал в тарелку и миску моего лохматого преданного друга. Потом очередь дошла до Маши. Сонная жаба не хотела есть кузнечиков. Ей мешали лучи солнца и любопытство собачки. Пришлось накрыть ее влажной тряпочкой.
Ровно в 8 часов я сидел в пультовой рабочего фургона. Генератор работал на полную мощность. Его электромагнитное поле должно было регистрироваться специальным приемником Шатовского крейсера непрерывно в течение 11 суток.
Автоматики на станции еще не было, и смена диапазонов и мощностей производилась операторами вручную с записью в вахтовый журнал. Эксперименты в Крыму подтверждали возможность создания мощной станции на Кольском полуострове. Начались проектные и строительные работы за Полярным кругом.
«Север воля, надежда, страна без границ,
Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья.
Воронье нам не выклюет глаз из глазниц,
Потому что не водится здесь воронья.»
Высоцкий к сожалению ошибался.
Есть на севере вороны, есть грязь. Суровый климат и нормальные обыкновенные люди. За 11 лет работы там каждый из моих друзей остался навсегда в моей душе и в моей памяти. Но это было потом, а в Крыму генератор свистел и постепенно поднимал температуру в фургоне станции.
Через сутки на нашей станции остались только операторы и Борис Константинович. У остальных закончился двухдневный командировочный отдых и они уезжали по домам. Перед посадкой в автобус Тося энергично обнималась с Волосевичем. В перерывах она приглашала меня к себе в гости и намекала, что если у нее родится еще один мальчик, то, во-первых - она назовет его Константином, а во-вторых - я буду его крестным отцом: - «Попробуй тогда не приехать.»
Утром наш дружный коллектив собрался на местном пляже. Тупое лежание под солнцем многим нравится. Это называется отдыхом на крымском берегу. Газеты, карты, анекдоты и симпатичные женщины. Зонтики, крем для загара, вино и отчаянное обжорство.
Залезаю на «свою» любимую скалу и, надев шерстяной свитер, ласты и маску, я прыгаю в море. Уже в воде вставляю гарпун в пневматическое ружье. Мне не нужно смотреть на берег. Я помню свою подводную дорожку до отмели за маяком на мысе Сарыч.
Только не нужно забывать смотреть вперед. У меня уже была печальная попытка утопления какой-то гражданки. При очередном гребке рука опустилась на ее голову. От внезапности удара дама ушла под воду и вибрируя конечностями стала пить воду. Думаю, как бы ей не стало плохо? Ныряю вниз и, схватив ее за трусы и верхнюю часть купальника, приподнимаю голову над водой. Отдышавшись, она начинает громко кричать. Это не просто вопли. Это звук сирены скорой помощи.
Опускаю ее под воду. Крик обрывается. Снова приподнимаю вверх и, выплюнув дыхательную трубку, говорю: «Извините, я вас просто не заметил, я нечаянно». Но результат тот же. Она кричит еще громче.
«Заткнись, утоплю !», - шепчу ей в самое ухо.
Наступает тишина. Она икает, но начинает правильно двигать своими конечностями и уже может держаться на воде. Продуваю трубку и прячу голову в воду. И вижу кошмар. Ее купальник плавно опускается на дно, а она, перейдя с крика на визг, ускоренно гребет в сторону пляжа.
«Женщина, подождите, я сейчас отдам ваш купальник», - делаю я отчаянную попытку остановить ее.
-«Маньяк, садист…».
Ее ответ мне не очень нравится. А на берегу уже собирается группа спасателей. Когда она смело выходит совсем голой на берег и начинает им демонстрировать синяк на своей заднице, смелые отдыхающие из санатория начинают метать в меня пляжные камешки.
Чтобы они не волновались, я размахиваю над водой ее купальником. Намекаю, что собираюсь вернуть его хозяйке. Но они это воспринимают, как попытку маньяка похвастаться трофеями. Теперь уже крупные камни плюхаются в воду совсем рядом со мной.
Разворачиваюсь и, выбросив купальник в сторону берега, плыву в море. Им меня не догнать. Они же отдыхают. У них газеты, карты, анекдоты и симпатичные женщины. У них, как правило, толстые фигуры и самоуверенные рожи.
Дно начинает опускаться вниз. Оно теряет резкость, появляются «полянки» с пикшей. Рыбы лежат в разных направлениях. Вот и моя банка. Камни на отмели поднимаются вверх. До них не больше десяти метров. Я ложусь в полный дрейф, начинаю усиленно дышать, пытаюсь определить на какой нише сегодня расположились большие рапаны.
Плавно опускаюсь вниз и, положив ружье на камень, проплываю вдоль нижнего карниза камней. Аккуратно собираю урожай в карман своего свитера. Часа через два карман заполнился. Меня начинает потряхивать озноб, а в маске я опять вижу розовую лужицу. Крошки зубных пломб и кровь из носа это моя дань за увлечение подводным плаванием.
На берегу у нашего коллектива продолжение вчерашнего праздника. Тося коленями проводит омский расслабляющий массаж Саше Панфилову. Саша кряхтит, но делает вид, что для флотского подполковника сотня килограммов на спине это легко и даже приятно. Он еще не знает, что до конца командировки ему придется сосать валидол, а уже в Питере ему сообщат радостный для него диагноз: у него всего лишь перелом двух ребер с левой стороны грудины.
Форос действительно был несовместим с подполковником Сашей. Каждая его командировка туда сопровождалась неприятностями и легким увечьем.
Устанавливая на крыше фургона телевизионную антенну, он попросил включить телевизор для настройки изображения. Антенна оказалась под напряжением и через Сашу потек электрический ток на металлическую крышу фургона прямо через его босые ноги.
Приземление на спину с антенной в руках было относительно удачным, так как внизу рос большой кустик с могучими шипами. На этот кустик исключительно в воспитательных целях мы изредка сажали нерадивых коллег. А тут наверно вмешались небеса и усадили на него Александра Сергеевича.
Пришлось Александра сдергивать с насиженного места и плоскогубцами извлекать застрявшие в его теле колючки.
Впрочем, опыт их извлечения пригодился в дальнейшем, когда Саша выпрыгнул из заднего седла мотоцикла, потому что увидел на повороте самосвал и решил не въезжать в него вместе с водителем мотоцикла. Он скатился по склону на котором росли такие же кустики с такими же шипами. А их было не меньше трех.
Но этого Саше показалось недостаточным. Оклеенный пластырем, он выходил из рабочего фургона с трехлитровой банкой виноградного сока. Вторая сверху ступенька деревянной лестницы не выдержала его веса. Но он опять проявил незаурядную спортивную подготовку. Такую же, как и в случае с мотоциклом. Откинув банку, он сделал кувырок вперед, перекат и наступил правой ногой на осколок ранее выброшенной им банки.
Наверно мы недостаточно хорошо обработали его рану на ноге. Через наделю большой палец посинел и стал на самом деле очень большим. Подходящей обуви не было и ботинок пришлось прибинтовывать к ноге. Я попросил ребят на период лечения называть Сашу «бойцом». Раненый боец для перемещения в столовую стал использовать палку и плечо друга. Единственное подходящее по его росту плечо было у Волосевича. На тропинке они были похожи на двух белогвардейцев у ворот Дарданелл.
С пальцем явно нужно было что-то делать. Я предлагал произвести мое личное хирургическое вмешательство или, в крайнем случае, совершить дальний многокилометровый пеший переход в санаторий.
«Должны же там быть врачи.»
Все решил случай. Вечером к нам в гости пришел наш коллега Игорь Фомин с сыном. Сына тоже звали Саша. Ему было около 12 лет. Он отличался от известных мне его сверстников наивностью в сочетании с необыкновенным нахальством и тупостью.
Уже через 10 минут Игорь жаловался:
-«Ну просто не знаю что и делать. С одной стороны - жалко. С другой - чувствую, что до дурдома доведет.»
У меня появилась возможность побыть хоть на малое время священником. В самый разгар причастия раздался жуткий вопль. Это юный жеребец выпрыгнул из дверей фургона и приземлился точно на больной палец нашего бойца.
Когда мы подошли, подполковник сидел на земле и пристально смотрел в небо. Юноша скромно стоял рядом и нахальными круглыми глазами пялился на его ногу. Из раздавленного пальца вытекала уже почти чистая кровь.
«Сэр, вы, несмотря на вашу молодость, совершили почти героический поступок. Я уже два дня уговариваю дядю Сашу на проведение именно такой операции. Теперь он точно пойдет на поправку. И не бойся, кричал наш дядя Саша не столько от боли, сколько от радости избавления его от хвори.»
Я даже по-отечески погладил ребенка по голове.
«Так может мне еще прыгнуть?», - скромно спросил юноша.
«Конечно. Только не с порога фургона, а с табуретки. А не то, не дай Бог, сам подвернешь себе ногу или промахнешься при приземлении.»
Жеребец умчался искать табуретку, а подполковник потребовал произвести ему перевязку раны.
«Да не волнуйся ты Саша, у нас же в нашем хозяйстве нет табуреток.» - успокаивал я его.