Зная правду, я выслушаю весь пи@дёж до конца. Зачем?
Чтобы уходя, не оборачиваться…
Иногда нам не хватаeт нeкоторых людeй горaздо большe, чем хлeба…
И этот гoлод cамый cильный.
Если человек отказался от
тебя, имей гордость не
появляться больше в его
жизни.
- Детка, я люблю тебя! Вот мои уважение, забота и верность.
- Но ведь это безразличие, похотливость и эгоизм…
- Заметила, стерва.
Пир. Чума. Упоенье. Нега.
Облака в голубой пыли.
В три часа на востоке небо
Отделяется от земли.
Утро вечера мудренее,
Так огнем оно все гори! -
И тревоги мои чернеют,
Отгорев на костре зари.
Щам вчерашним и лапоть - мера,
Все забросил бы и хлебал.
Ослепительна дура-вера.
Обалденье! Холера! Бал!!!
Лишь девчонки стоят в сторонке,
Сплетню голую теребя.
Факты любят одни подонки,
Чистоплюи - самих себя.
Остается как будто мелочь:
Непонятно лишь на фига,
Как из лучшего друга сделать
Компетентнейшего врага.
Говорят, это адски просто:
Был бы друг, вся собака в нем…
… Между тифом и черной оспой
Мы бокалы свои столкнем!
Что для одного здравая мысль, то для другого чушь, а для третьего хохма.
Мешали нам татары, турки, шведы,
Мешали добрый царь и злой тиран,
Мешали нам буржуи и полпреды,
Мешали пролетарии всех стран,
Мешали дураки и бездорожье,
Мешали трезвый ум и пьяный бред,
Мешали атеизм и слуги Божьи,
Мешали все, кто «да», и все, кто «нет».
Мешали воровство и щепетильность,
Мешали пофигизм и фанатизм,
Мешали перемены и стабильность,
Пустой прилавок и капитализм.
Мешали муж - жене, свекровь - невестке,
Соседи сверху, снизу, за стеной,
Интеллигент в очках и бомж в подъезде,
Родной язык - словесности родной,
Мешали гениальность и бездарность,
Мешали большинство и меньшинство,
Мешали зависть и неблагодарность,
А больше всех мешало естество.
Мы все - война и мир, стихи и проза,
С загадочным диагнозом души,
Мы все - клиенты клиники неврозов,
Мы можем что угодно совершить!
Всё можем потерять в одну минуту.
Всё можем обрести любой ценой.
Не все ль равно, быть битым или гнутым?
Не все ль равно, кто властвует страной?!
Нас легче обмануть, чем успокоить.
Нас легче пристрелить, чем уберечь.
Одной рукой мы пилим, чтобы строить,
Другой - строгаем спички, чтобы жечь.
Мы, даже победив, подставим спину,
Чтоб сохранить лицо в последний миг.
Мы ищем золотую середину,
Но заблудились в крайностях своих.
Мы - странники пожизненного детства.
Ребенок - он и ангел, и злодей,
Все в ужасе от нашего соседства!
Мы в ужасе от собственных затей…
Я не боюсь остаться одна, не боюсь слез и истерик, их можно одолеть и пережить.
Однако порой, меня пугает тишина. Вынужденная тишина.
Сегодня тишина обесцвечена осенью, поглощена пустым и серым небом, на котором ни облачка. Лишь намокшее и разбухшее от дождей небо, которое отдыхает от слез в холодной тишине, поглощая её и возвращая нам…
Весь мир сосредоточился на тишине. Он пропитан её и влажным ковром из первых темно жёлтых листьев.
Даже звук ветра, отзывается тишиной, обыгрывая и нанизывая на неё свои ноты…
Эту музыку не сыграешь, не услышишь, но обязательно вдохнешь и впустишь в себя, обрекая стать чем-то иным внутри: грустью, светом, улыбкой желанием или тоской, выбирать не нам, а осени.
А вы знаете, как пахнет тишина?
Моя лимоном и ледяной водой.
Спрятавши в клубочек неизбежность,
Завтра мы все снова повторим,
И плевать на глупую мятежность
Новый шанс опять себе дадим.
Повторять ошибок не устанем,
Опыт, набирая день за днем,
Возведя мечту из ожиданий,
Тишину однажды обретем.
И всё-таки… пожалуй, я богата…
Во-первых, потому что я живу…
Встречаю и рассветы, и закаты,
Ловлю мгновенья жизни, как листву,
В ладони… с удивленьем замечая,
Как жизнь мне дарит радость и любовь,
И мне не нужно никакого рая…
Лишь повторить мгновенья эти вновь!
Я восторгаюсь красотой сиреней,
Вдыхая сладковатый аромат,
И, задувая свечи в день рожденья,
Уже, как раньше, не смотрю назад.
С восторгом принимаю свою осень, -
Она не хуже трепетной весны…
Не разделяю жизнь на «до» и «после»,
Прощая ей издержки суеты.
По сути, ведь она не виновата:
Мы сами ускоряем ход годов…
Торопимся куда-то… а не надо:
Не возвратить потом нам тех часов…
И не вернуть промчавшихся мгновений,
Не сказанных кому-то нужных слов…
Но мне остался дивным откровеньем
Бесценный дар - последняя любовь.
Поэтому, я всё-таки богата…
И, подводя годам своим итог,
Тому, что есть, я бесконечно рада…
За всё тебя благодарю, мой Бог!
Ты всегда упрекаешь меня,
Говоришь,
Что резва, как мальчишка,
Говоришь,
Что для женщины я
Весела и улыбчива слишком.
Говоришь мне,
Что женщину грусть
Совершенствует и возвышает.
И в надежде, что я изменюсь,
Мне примеры приводишь, бывает.
Стать другой у меня нету сил.
Я в науке такой неискусна.
Ты у женщин, у грустных, спроси,
Хорошо ли живется им, грустным?
Не корят ли любимые их
За солидность и хмурую взрослость?
Не твердят ли, что женщин любых
Возвышает и красит веселость.
Морозный воздух, будто ладан,
дымится в сумерках чернильных,
и пахнет горьким шоколадом
и апельсином, и ванилью.
Впадают в линии ладоней
сюжеты святочных историй…
Уходят праздники,
и в доме
всё холоднее,
всё просторней.
В какой-то спешке несуразной
мы вслед им смотрим виновато…
и времяпровожденьем праздным
размениваем то, что свято.
Уходят праздники из дома
к воспоминаниям и вздохам,
в страницы старого альбома,
где что ни снимок - то эпоха.
В осколки праздничной посуды,
в пакеты с мусором - на свалку,
и в кухонные пересуды,
где всё ни шатко - и ни валко.
На белой скатерти измятой
следы обильных угощений,
но всё, что праздно, то не с в я т о,
и с в я т, а нет,
и нет прощения.
Альбомы заполняют полки,
парадные тускнеют залы,
и осыпаются иголки
сухими колкими слезами.
Научи меня быть вечерней рекой,
течь и верить: каждому - да по вере
отмеряет и щедрой даёт рукой
тот, кто сам и вода и река, и берег.
Научи меня быть огнём и землёй,
лёгким облаком - тайного вздоха легче,
покажи мне затерянный путь домой,
на восток, где зарёй окоём расцвечен.
Научи меня мудрости: быть и жить.
Я, усвоив основы твоей науки,
перестану загадывать и спешить,
и приму все утраты и все разлуки,
и однажды поверю, что смерти нет,
воспарив и свободно и облегчённо,
и увижу, как горний исходит свет
от приговорённых и обречённых.
Научи меня жить… как в последний день,
чтоб уснуть на краю и проснуться с краю,
чтоб от яблони - яблоком в свет и в тень,
где вечернее солнце в траве играет,
где припомнится: зарев, земля, огонь
и журавль над серым срубом колодца,
и - под утро - в распахнутую ладонь
вожделенное яблоко-жизнь сорвётся…
Но я убежден до глубины души, что дух противоречия принадлежит к извечным побуждающим началам в сердце человеческом - к неотторжимым, первозданным способностям, которые определяют самую природу Человека. Кому не случалось сотню раз совершать дурной поступок безо всякой на то причины, лишь потому, что этого нельзя делать?
Мчись над волной, смелый, парусник мой белый.
Над головой шалой светится Марс алый.
Лево руля, Ларсон! Может быть, я с Марса?
Может быть, я пришлый и на Земле лишний?
Может быть, я - вечный? Может, мой путь - Млечный?
И мне на пути этом края-конца нету?
Остров ли там, мыс ли? Племя ль чужой крови?
Иль это тень мысли о дорогом крове?
Иль это мой облик, иль это мой отблеск
В шуме ветвей древа, в песне твоей, дева?..
Иль от тебя эта ночь меня прочь гонит,
Иль в глубине где-то черт водяной стонет.
Он днища судам моет, всех на себе носит,
А по ночам воет - душу мою просит.
Я людям отдам сушу, я небо отдам Богу,
Я черту отдам душу - их у меня много…
И, словно дурной признак, явится мой призрак
В шуме ветвей древа, в песне твоей, дева.
Зря ты глаза прячешь, зря мне покой прочишь,
Знаю, о чем плачешь - сердце забрать хочешь.
Что ж, запирай дверцы, но помни, ведь я с Марса.
Что ж, забирай сердце, но их у меня - масса.
И каждое мне мило. И в каждом из них - сила,
И знамя моей воли!
И пламя моей боли!
…но это не мой облик, это лишь мой отблеск
В шуме ветвей древа, в песне твоей, дева…
Любые принципы продаются и покупаются, весь вопрос в размере вознаграждения.