Cлава Дункан гремела на всю Европу, ее называли «живым воплощением души танца». Ее жизнь — как будто сценарий бразильского сериала: слишком много трагических потрясений и роковых страстей, слишком много поэтов, художников, автомобилей, скандалов, романов…
«Коллега» — имажинист и лучший друг Толя Мариенгоф — тащит Сергея к маленькой сцене, вокруг которой уже столпились все остальные гости. Есенин тихо выдыхает: «Богиня…» — и уже не отводит глаз от полноватой женской фигуры в полупрозрачном хитоне, которая кружится по паркету, пластика ее вроде бы простых движений кажется невероятной…
В тот вечер Айседора Дункан, первая танцовщица мира в стиле модерн, исполняла свой знаменитый танец с шарфом… под аккомпанемент «Интернационала». Есенин был покорен и жаждал знакомства.
— Товарищ Айседора, товарищ Есенин.
И вдруг выяснилось, что он не знает ни английского, ни французского, а она не знает русского. Переводчика нет. А Есенина уже просто распирает от желания высказать, выразить, выкричать Айседоре — влюблен! Он изъясняется жестами, корчит рожи, ругается по-русски… Дункан равнодушно пожимает холеными плечами.
Он говорит: «Отойдите все», — снимает ботинки и начинает танцевать вокруг нее какой-то дикий невообразимый танец, потом падает ниц и обнимает ее колени. Улыбнувшись, Айседора гладит поэта по льняным кудрям и нежно говорит одно из немногих знакомых ей русских слов: «Ангелъ». Потом, заглянув ему в глаза, добавляет: «Чиорт!»
Через три часа Сергей Есенин и Айседора Дункан уехали в хмурое осеннее московское утро. На публике они появились только через две недели — вместе.
— Толя, слушай, я влюбился в эту Сидору Дункан. По уши! Честное слово!
Ну, увлекся, что ли. Она мне нравится. Мы сейчас на Пречистенке живем, ты к нам заходи, она славная. — Есенин, весь дрожа от возбуждения, ворвался к Мариенгофу рано утром, когда тот сидел за столом и собирался писать.
Блямс! Огромная капля упала с пера на белый лист и расползлась по нему безобразными подтеками. Есенин побледнел как смерть и громко охнул.
— Очень плохая примета, — выдавил он и поспешно ушел от Мариенгофа. Он верил в приметы.
…А сначала все шло как нельзя лучше. Вскоре Айседора выучила несколько десятков русских слов и стала называть любимого «Сергей Александрович». Они ходили на приемы, на литературные вечера, где она обязательно танцевала, а он непременно читал стихи.
Домой возвращались обычно под утро. Проезжая мимо маленькой полудеревенской церквушки на Арбате, Есенин тыкал в нее пальцем и говорил: «Видишь, Сидора, вот здесь мы с тобой будем жениться! Ты понимаешь, же-нить-ся!» Айседора недоверчиво улыбалась: в ее жизни было немало мужчин, но ни одному из них она так никогда и не позволила взять себя замуж.
Через полгода Есенин, в беспамятстве, посылал Айседору ко всем чертям и иногда бил. Он швырял в нее тяжелыми советскими сапогами, а она, поймав сапог, говорила сквозь слезы на ломаном русском: «Сергей Александрович, я тебя люблю…» Есенин убегал, скрывался у друзей, а потом возвращался — измученный, охваченный нежностью и раскаянием. И плакал, уткнувшись ей в колени.
Иногда Есенин надолго исчезал: «Изадора, баста, гуд бай!». Со слезами, на коленях, она умоляла поэта вернуться, и влюбленные забывали ссору за стаканом вина. Вся жизнь Дункан была борьбой за свободу действий, мыслей и чувств. Неоднократно влюбляясь, она ни разу не помышляла о браке.
Никогда—до встречи с Есениным. Есенин был для Айседоры ангелом. На стенах, столах и зеркалах она постоянно писала губной помадой трогательное «Есенин — Ангель». В жизни «определенной небом в актрисы» было много любви, и она каждый раз отдавалась ее зову сполна: «Любовь — это… как искусство. Она должна быть всегда очень большая и очень серьезная». Есенина она нарекла первым законным мужем.
Айседора знала, что у любимого Сережи было сложное детство: он рос в семье деда и с родителями почти не общался. Семнадцати лет Есенин приехал в Москву работать приказчиком и впервые встретил отца. Свою мать он видел в последний раз много лет назад.
— Бедный мой мальчик, — думала Айседора. — У нас с тобой практически не было детства! А у тебя еще и не было матери! Ничего, я полюблю тебя вместо нее… я сумею! На своих недорастратила… — и безрадостная картина всплыла перед ее глазами.
Танцы и дети
Айсендоре не исполнилось и шести лет, а она уже была несчастна.
Мать, брошенная мужем и работавшая с утра до ночи, не хотела оставлять девочку одну и отдала младшую Дункан в школу, скрыв дочкин возраст. В 13 лет Айседора бросила школу, которую считала совершенно бесполезной, и занялась музыкой и танцами. Ей повезло, когда законам сценического движения пухленькую нимфетку согласилась учить американская танцовщица Мария Луи Фуллер.
В 18 лет Дункан едет покорять Чикаго. Там она с ходу чуть было не вышла замуж за своего поклонника — рыжего, бородатого сорокапятилетнего поляка Ивана Мироски. Проблема заключалась в том, что он был еще беднее, чем она. А вдобавок, как выяснилось позже, еще и женат. С этого романа у Айседоры началась череда неудач в личной жизни, которые будут преследовать танцовщицу до конца дней.
Но зато танцевала она божественно и абсолютно против всяких правил. Однажды весь гардероб Айседоры погиб от страшного пожара в нью-йоркской гостинице. Она мгновенно сымпровизировала костюм — полупрозрачную тунику в греческом стиле. Публика в очередной раз была шокирована, поскольку на сцене Айседора появилась практически обнаженной.
Дождавшись совершеннолетия, она покинула США, отплыв в Англию на судне для перевозки скота, — большего не позволяли ее скудные сбережения. В Лондоне выступления танцовщицы начались со светских вечеринок, где ее преподносили как пикантное дополнение, экзотическую диковинку.
В 1903 г. она приехала с концертной программой в Будапешт, где публика толпами собиралась в театре, чтобы увидеть странные танцы полуобнаженной Айседоры под аккомпанемент «Голубого Дуная» или похоронного марша Шопена. После одного из выступлений к ней подошел известный венгерский актер Оскар Бережи, галантно раскланялся и сказал:
— Я хочу познакомить вас со своими родителями. Поедемте прямо сейчас.
Айседора пришла в восторг, и они поехали — правда, сначала в его квартиру в центре Будапешта, откуда вышли только на следующий день и такими усталыми, что вечером на репетиции Айседора едва двигалась по сцене. Ей было 25, и она еще верила мужчинам, тем более что Оскар действительно познакомил ее с родителями, а через месяц устроил публичную помолвку.
Когда до свадьбы оставалось немногим больше недели, он ворвался в гримерную Айседоры и заявил:
— Мне предложили роль. Потрясающую. Начало съемок послезавтра. — И чуть тише добавил: — В Мадриде.
— Но… у нас вроде как свадьба? — поинтересовалась Айседора. И вдруг ее нежный и внимательный Оскар просто взорвался!
— Ты думаешь, что я буду жертвовать карьерой ради твоих женских капризов?.. Если есть роль, значит, нет свадьбы!
В декабре 1904 г. в жизни Дункан появился Гордон Крэг — лучший театральный постановщик начала века. Две недели они провели, запершись в берлинской студии Крэга, пока перепуганный менеджер Айседоры обзванивал местные больницы и морги.
Через некоторое время в газетах появилось объявление, что госпожа Дункан страдает от тонзиллита и ее выступления временно прекращаются. Через 9 месяцев после «приступа тонзиллита» у Айседоры родилась дочь Дидра. Практически сразу после этого Крэг женился на Елене, подруге детства. Айседоре он сказал: «Ты же понимаешь, любовь никогда не бывает вечной…»
Она опять осталась одна и танцевала, танцевала, танцевала… Однажды в гримерную вошел мужчина с вьющимися светлыми волосами и бородой, статный и уверенный.
— Парис Зингер, — представился он.
— Сын швейной машинки? — съязвила Айседора, хотя про себя уже подумала: вот и миллионер, которого стоит придержать… — Что вам угодно?
— Вас. — Зингер явно не собирался распыляться по мелочам.
— Должна предупредить, я люблю жить. И жить шикарно… Кстати, я буду звать вас Лоэнгрин.
От Лоэнгрина у Айседоры родился сын Патрик, и она вроде бы наконец почувствовала себя почти счастливой. Айседора просыпалась ночью в слезах и кричала сонному Зингеру: «Я видела два детских гроба! Они там, между сугробов! И похоронный марш!» Измученный Лоэнгрин отправил любимую с детьми в Париж.
…В тот день Айседора послала Патрика и Дидру на экскурсию в Версаль с гувернанткой — ей надо было выступать. По дороге мотор заглох, но, когда шофер вышел проверить его исправность, внезапно заработал и… Тяжелый автомобиль скатился в Сену. Никого спасти не удалось. От этой катастрофы Айседора Дункан никогда не оправится…
…Чтобы как-то отвлечься, она «заразилась» русской революцией, и ее немедленно пригласил в Москву сам Луначарский.
— Вот ведь негодяй! Обещал, что я буду танцевать в храме Христа Спасителя, а пришлось в Большом театре! — вспоминая про наркома просвещения, Айседора обиженно вздыхала. — Хотя он подарил мне целую школу танцев!
«Я хотель быть твоя»
— Дети, я не буду учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите. Я научу вас летать, как птицы, гнуться, как деревца под ветром, радоваться, как радуется лягушонок в росе, прыгать легко и бесшумно, как кошка… Переведите, — обращается Дункан к политруку школы и переводчику товарищу Грудскому.
— Детки, — переводит Грудский, — товарищ Айседора не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются пережитком загнивающей Европы. Товарищ Айседора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушиному, то есть в общем и целом подражать жестикуляции зверей…
Устав от преподавания, вечерами она танцевала. На одном из приемов к ней подвели светловолосого молодого человека. В тот самый первый миг, когда она увидела Есенина, ее единственной мыслью было: «Это Патрик, которому 25 лет!»
Перед гастролями в Европе и Америке, куда Айседора мечтала отвезти поэта подальше от бесконечных посиделок с сомнительными личностями, от бессонных ночей, полных тревожных предчувствий, они становятся мужем и женой. 2 мая 1922 года Сергей Есенин и Айседора Дункан решили закрепить свой брак по советским законам, так как им предстояла поездка в Америку.
Они расписались в загсе Хамовнического Совета. Когда их спросили, какую фамилию выбирают, оба пожелали носить двойную фамилию -- «Дункан-Есенин». Так и записали в брачном свидетельстве и в их паспорте.
После свадьбы Айседора настаивала, чтобы ее больше не называли Дункан, а Есенина. На портрете, подаренном друзьям она подписалась как Есенина. Германия, Франция, Италия… Наконец, Америка. За границей Есенин топит тоску в вине, временами обещая встревоженной Айседоре не брать «три месяца ни капли в рот».
Поездка за рубеж, по мнению Дункан, должна была встряхнуть Есенина, отвлечь, излечить от депрессии. Но ни встречи со знаменитостями, ни красоты и достопримечательности других стран не затронули его души. Есенин по-прежнему страдал от одиночества и переживал из-за того, что его воспринимали лишь как мужа великой Дункан.
Во время долгой дороги домой порой Айседоре становилось не по себе от того мрачного настроения, в котором пребывал Сергей. Им все труднее было вместе, Дункан сознавала, что утратила свое влияние на Есенина.
Страдая от душевной боли, Айседора поняла, что всю тяжесть решения о предстоящей неизбежной разлуке она должна взять на себя. Поэтому на платформе московского вокзала Айседора, держа Сергея за руку, сказала: «Вот я привезла этого ребенка на его родину, но у меня более нет ничего общего с ним». Но ее любовь всегда кончалась испытанием, раной. Итогом отношений стала убийственная телеграмма:
— Я обожаю редкие слова, например, оксюмороны. Ты знаешь, что это значит?
— Нет. Вообще никогда не слышал.
— Оксюморон — это стилистическая фигура, соединяющая два противоположных по значению слова. Например, «оглушительная тишина», «белая ночь», «кисло-сладкий». Я уверена, что ты тоже можешь придумать оксюмороны.
— Грустная радость? — предлагает Ким.
— Скорее «тягостное счастье», — отвечает Кассандра.
Ким прижимает палец к губам, чтобы сосредоточиться.
— Теперь я… «живой мертвец».
— «Прошедшее будущее».
— «Страшная красота».
Кассандра делает небольшую паузу и бормочет:
— Ты и я.
— Что?
— Мы с тобой два человека, которые не имеют ничего общего, но нам интересно вместе проводить время. Мы — оксюморон.
На нервной почве трудно вырастить культурное растение.
Одни сорняки…
Только женская логика позволяет любить мужчину, которого невозможно терпеть.
В неграмотной фразе мысль кажется случайностью.
Бывает проще отдать долги, чем рассчитаться за подарки…
Можно уйти по-английски, обходя острые углы или по-русски, наломав дров.
Глупо завидовать тому, у кого можно поучиться.
Трудно одновременно преследовать свои цели и оправдывать чужие надежды.
Не взлетишь высоко, когда на земле ничего не держит.
Жизнь бесценна, земля плодородна, мир богат и разнообразен, и переливается всеми красками и оттенками. Пути Господни неисповедимы. Слово даровано. Судьба не предопределена. Выбор есть. Провидение непостижимо. Истина вечна. Время бесконечно, а боль скоротечна. Воля вольна, а сила сильна. Жизненные стратегии разнообразны и неисчислимы. Устав, можно уйти в себя и отдохнув возвратиться обратно. Так зачем костенеть в доктринах и догмах, ограничиваться рамками, напяливать шоры и биться об стены? Брать чужие кресты и не блюсти меры.
Неси себя достойно Судьбы, плыви в житейском океане с поднятой головой, смотри на небо и не захлебнись страстями и не утони в грехе, не пади на дно, где будешь пожран червями, а прилепись к спасительному берегу и Будет тебе Счастье и Благоденствие,
да снизойдёт Здоровье и Любовь. и Вечное Духовное Блаженство. Вновь и вновь. Во веки вечные веков.
Сказал р. Б Константин
— Гагарин!
Гагарин оторвался от станка. Мастер стоял на железной лестнице, ведущей в цех из «аквариума» — стеклянно-железной будки, из которой просматривался весь цех.
— Топай сюда! — крикнул мастер.
Гагарин пожал плечами, выключил станок. Пошел к аквариуму. Ребята из бригады внимательно смотрели ему в след.
— Юрец, если там что… — начал кто-то, но он лишь махнул рукой: «Разберусь».
В «аквариуме», кроме мастера был новый управляющий. Молодой — всего на несколько лет старше Гагарина, да ранний. За пятно на плешивой голове его звали Меченым. Новый управляющий часто появлялся с немцами — хозяевами завода. Он бойко говорил по-немецки, вообще холуйствовал перед заводчиками, поэтому его называли еще Немецким Лакеем. По-русски он тоже говорил очень много и бойко — хотя с южно-русским произношением, откуда-то из Ставрополья был родом, — и всегда о том, что нужно работать лучше и больше, лучше и больше. Чтобы хозяева были довольны. Потому что хозяева дают рабочим работу, и те должны быть им за это благодарны. И в таком же духе.
— Здравствуй, Гагарин, — сказал Немец. Протянул руку.
Гагарин демонстративно сложил руки за спиной.
— Мне работать надо. График жесткий.
Управляющий, сделав вид, что не заметил игнорирования руки, подвинул стул.
— Ты садись, садись, в ногах правды нет.
— Постою, — сказал Гагарин.
Мастер вмешался:
— Ну чего ты, Гагарин, колючий как ежик? Поговорить с тобой хотят по-нормальному.
— Ну так говорите. Время идет, а мне еще узел обрабатывать — до конца дня успеть бы.
Управляющий сел на стул, сложил руки на животе.
— Слушай, Гагарин, у нас к тебе предложение. Нужно заканчивать бузу твою. Ведь и себе делаешь хуже и работягам. Права качаешь, профсоюз этот дурацкий. Бастовать собрались. Ну — тебе что, денег мало? Так мы тебе прибавим. Мы тебе хорошо прибавим. Отдельным конвертиком. Прямо домой. Чтобы посторонние не знали. Работник ты хороший, претензий к тебе нет — немцы таких ценят.
Управляющий встал, начал ходить вокруг стула:
— Ведь можешь и мастером стать, и на учебу можем отправить, хотя бы и в Германию, инженером станешь. У тебя же семья, да? Две дочки? Станешь инженером, жить начнешь как человек — дом построишь, машину хорошую купишь, в отпуск детишек на юга, курорты османские возить будешь. А так… Ведь вышибут тебя, Гагарин, с работы, с волчьим билетом, никуда не устроишься. Жалеть будешь. Немцы по-божески к вам, рабочим, относятся, а вот у англичан — на «Йорк-подшипник» — там знаешь какие штрафы — ползарплаты уходит. Немцы — они культурные и справедливые.
— Конечно, — сказал Гагарин. — Как людоеды. Культурно так из рабочего человека все соки выжимают. Ладно, бодягу эту я слышал уже не раз. Не купите. Не продаюсь. Профсоюз решил — если наш колдоговор не подписываете — мы начинаем стачку. А меня покупать бесполезно, я не продажный.
Он махнул рукой:
— И вообще я работать пошел.
Уже в спину управляющий зло каркнул:
— Смотри, Гагарин, как бы тобой охранное отделение не занялось!
По дороге домой старенький «руссобалт» — вот ведь ведро с гайками! — два раза заглох на перекрестках. Тоже плохо — в выходные хотел с дочками съездить к деду, а не пришлось бы с машиной ковыряться. Дед не очень хорошо себя чувствовал — 10 лет в лагерях трудового и православного перевоспитания для уцелевших после гражданской красных даром не дались.
Жена, как у них было принято, поцеловала на пороге, дочки прыгали вокруг:
— Папка пришел!
Ужин уже был на столе, переодевшись, помыв руки, сел за стол.
По телевизору — черно-белому немецкому «кайзершпигелю», на цветной пока не получалось, да и получится ли теперь? — как всегда в это время шли новости.
Сначала тезоименитство царя Кирилла Второго, долгий и нудный репортаж из храма Христа Спасителя — потом главная заграничная новость — северо-американцы запустили человека в космос. Тут же толстощекий обозреватель начал объяснять, что начинается спор о приоритете между Германской империей и САСШ — имперский рейхсфлигеркосмонавт барон фон Брудберг на своем «Штурмфогеле» поднялся в космос неделю назад со стартовой плошадки в Танганьика, немецкой колонии в Восточной Африке, но пробыл в космосе в два раза меньше.
— Но можно ли считать полет барона фон Брудберга или сегодняшний Алана Шепарда полетом в космос? Вот что думает об этом президент Императорской Академии Наук Его Высочество великий князь Николай Алексеевич…
В телевизоре возникло лицо князя — бородка, пенсне, двубортный мундир с золотым шитьем на воротнике:
— Ну, вообще-то формально говоря и фон Брудберг и Шепард сделали только суборбитальный полет. И «Штурмфогель» и «Меркурий» нырнули в космос за край атмосферы на минуту-другую — и тут же вернулись на Землю…
— Ага, — сказал хмуро Гагарин, не отрывая взгляда от телевизора. — А мы и этого не можем. Техника вся сплошь иностранная, наука в развале, все ученые уезжают из России, зато храмы да монастыри все строят и строят.
— Пап, а там в космосе ангелы летают? А боженьку там встретить можно? — спросила старшая.
— Нет там никаких ангелов, — оторвался от телевизора Гагарин. — Там пустота. Вакуум — если по научному. Зато дальше — планеты и звезды.
Он выписывал брошюрки «Общества по распространению знаний среди простонародья» — пока общество не закрыли в прошлом году по обвинению в атеизме и скрытой подрывной марксистской пропаганде.
— А батюшка на Законе Божьем сказал, что летать в космос великий грех.
— Это еще почему?
— Ну, — сказала неуверенно дочь. — Гордыня человеческая.
Гагарин тяжело вздохнул.
— Врет ваш батюшка. Наука и космос — это важнее пустых молитв и сказок.
— Юра, — вмешалась жена, — Не надо. Им ведь жить с этим.
Спор был старый. Гагарин пожал плечами.
— Ладно, девчухи, поговорим еще об этом.
В новостях еще рассказали о столкновениях в Баку, об очередной перестрелке на российско-украинской границе, о новой фильме режиссера графа Михалкова.
Перед сном, ложась спать, он сказал жене:
— Бастовать будем. Уже решено. И «Рейно» поддержит, и бывший казенный завод братьев Барышниковых. Может и «англичане» с «Йорка» подтянутся.
Жена вздохнула, даже слезу незаметно вытерла:
— Юра, ведь плохо кончится все это. А у тебя семья, девочки…
— Мы не быдло. Понимаешь, мы не быдло, — раздельно повторил Гагарин и лег в постель.
А приснился ему все тот же сон — который он видел аккурат с 12 апреля этого года — как он в скафандре вроде водолазного, лежит в огромной ракете, которая белой стрелой врезается в небо — и как потом он летит над Землей, над таким удивительно маленьким голубым шариком. А на скафандре написаны четыре буквы, значения которых он никак не мог понять: СССР.
Жизнь преподносит уроки до последнего звонка.
Просыпаясь поутру я иногда не чувствую связи с собой вчерашним.
Продолжали строить их и после войны. В первом же послевоенном году, когда на огромных пространствах от западной границы страны до Волги были лишь руины, строительство дач развернулось с новой силой. С. Аллилуева сообщает об автомобильной поездке Сталина на юг летом 1946 года, предпринятой им якобы с целью «посмотреть своими глазами, как живут люди». Жили же те в развалинах и землянках. И вот, повествует далее Светлана, «…после этой поездки на юг там начали строить еще несколько дач — теперь они назывались „госдачи“… Построили дачу под Сухуми, около Нового Афона, целый дачный комплекс на Рице, а также дачу на Валдае».
Все эти строения и сегодня — госдачи или правительственные санатории. Сталин «строил все новые и новые дачи на Черном море… еще выше, в горах. Старых царских дворцов в Крыму, бывших теперь в его распоряжении, не хватало; строили новые дачи возле Ялты». Строились сталинские дачи и на Севере.
«Только под Москвой, не считая Зубалова… и самого Кунцева, были еще: Липки — старинная усадьба по Дмитровскому шоссе, с прудом, чудесным домом и огромным парком с вековыми липами; Семеновское — новый дом, построенный перед самой войной возле старой усадьбы с большими прудами, выкопанными еще крепостными, с обширным лесом. Теперь там «государственная дача», где происходили известные летние встречи правительства с деятелями искусств «.
А кроме того, были многочисленные дачи в Грузии: огромная дача на море в Зугдиди; резиденция в районе водного курорта Цхалтубо; были и другие. Сталину и членам его Политбюро надо было бы буквально разорваться, чтобы отдыхать на всех этих дачах. С. Аллилуева вспоминает:
«Отец бывал там очень редко — иногда проходил год, — но весь штат ежедневно и еженощно ожидал его приезда и находился в полной боевой готовности» — разумеется, за государственный счет.
А как выглядели дачи остальных членов Политбюро? Послушаем снова Аллилуеву: «Дача Берия была огромная, роскошная. Белый дом расположился среди высоких стройных сосен. Мебель, обои, лампы — все было сделано по эскизам архитектора… В доме было кино — как, впрочем, и на дачах всех «вождей». «Квартира и дача Молотова отличались хорошим вкусом и роскошью обстановки… Дом Молотова… был роскошнее всех остальных». «Ворошилов любил шик. Его дача под Москвой была едва ли не одной из самых роскошных и обширных… Дома и дачи Ворошилова, Микояна, Молотова были полны ковров, золотого и серебряного кавказского оружия, дорогого фарфора… Вазы из яшмы, резьба по слоновой кости, индийские шелка, персидские ковры, кустарные изделия из Югославии, Чехословакии, Болгарии — что только не украшало собой жилища «ветеранов Революции»… Ожил средневековый обычай вассальной дани сеньору. Ворошилову как старому кавалеристу дарили лошадей: он не прекращал верховых прогулок у себя на даче, — как и Микоян. Их дачи превратились в богатые поместья с садом, теплицами, конюшнями; конечно, содержали и обрабатывали все это за государственный счет».
Дачи верховных номенклатурщиков действительно ничем не отличались от феодальных усадеб. Они были украшены не только редкостными и дорогими вещами, но и по примеру родовых поместий — портретами членов фамилии. Так, о Ворошилове С. Аллилуева сообщает: «…аляповатые портреты всех членов его семьи, сделанные «придворным академиком живописи» Александром Герасимовым, украшали стены его дачи… Деньги «академику» заплатило, конечно, государство». Как в аристократических поместьях, на дачах номенклатурных вождей были созданы ни гроша им не стоившие обширные библиотеки. С. Аллилуева пишет: «У Ворошилова, Молотова, Кагановича, Микояна были собраны точно такие же библиотеки, как и на квартире у моего отца. Книги посылались сюда издательствами по мере их выхода из печати — таково было правило. Конечно, никто за книги здесь не платил».
А в это время в Москве — да и только ли там! — пожалуй, не было подвала, в котором не ютились бы люди. Сколько раз я бывал в таких подвалах — тесных, сырых, темных, ничем не напоминающих просторные подвальные помещения западных домов…
Руководство любило и оберегало свои госдачи. Рассказывали, что во время боев под Москвой в 1941 году группа солдат во главе с лейтенантом испортила что-то на даче А. А. Андреева, считавшегося одним из самых непритязательных членов сталинского Политбюро. Непритязательный Андреев приказал расстрелять лейтенанта.
Между тем собственно никакого реального ущерба Андреев не понес: дачи для именитых владельцев восстанавливались так же бесплатно, как и строились. С. Аллилуева вспоминает: «Обширная трехэтажная дача Ворошилова с громадной библиотекой сгорела дотла после войны из-за неосторожности маленького внука… Но дачу быстро отстроили снова в тех же размерах».
Помню, как в конце войны моя знакомая студентка, дочь члена-корреспондента Академии наук, с восторгом ездившая в гости на одну из госдач, щебетала потом, гордо подражая слышанной там великосветской болтовне, как «все было мило», какие подавались блюда и как красиво был иллюминирован сад. Иллюминирован! — в то время, когда в Москве было еще военное затемнение. Мировая война не должна была чувствоваться на госдачах. Если завсектором ЦК живет как бы в другой стране, то верхушка номенклатуры стремится жить как бы на другой планете.