Есть время: всё впереди.
Есть время: здесь и сейчас.
Есть время: всё позади.
Есть вечность: помните нас.
Гости — к еде. А я думала — ко мне.
Критикам
Меня отнюдь не раздражает
Ваш микро-мозг без капилляров,
Я в поэтическом ударе,
Когда амебы рассуждают!
Старые девы до склероза не доживают, потому что они до конца своих дней сохраняют девичью память.
Неважно каким классом летишь, куда важнее — мягкая посадка.
С особым трепетом внимал я молчаливый твой упрёк, поймал намёк и выводы извлёк.
Городок у нас маленький, но есть в нём две достопримечательности: узловая станция, с которой идут поезда в разные концы страны, и две загородные улицы. Там только одноэтажные дома, и у каждого — сад и масса цветов.
И вот мой муж Фёдор — золотые руки — построил там дом, настоящий дворец, в два этажа, с верандой, балконами и даже двумя входами. Я тогда удивлялась, зачем разные входы, а он объяснил, что для сыновей — у нас их двое было, Иван и Костя.
Но всё сложилось по-другому. Началась война с фашистской Германией. Сначала ушёл мой Фёдор, потом один за другим два сына, а через несколько месяцев пришла из части похоронка — погибли оба…
Я сходила с ума. Хожу по пустому дому-дворцу и думаю — как жить?
Работала я в это время в райкоме, мне очень сочувствовали, успокаивали, как могли. Однажды иду я около вокзала, и вдруг летят три самолёта. Люди как закричат: «Немцы, немцы!» — и рассыпались в разные стороны. Я тоже в какой-то подъезд забежала. И тут зенитки стали по самолётам бить: узловая станция сильно охранялась, через неё шли поезда с солдатами и техникой.
Вижу — бежит по площади женщина с девочкой на руках. Я ей кричу: «Сюда! Сюда! Прячься!» Она ничего не слышит и продолжает бежать. И тут один из самолётов сбросил бомбу прямо на площадь. Женщина упала и ребёнка собой прикрыла. Я, ничего не помня, бросилась к ней. Вижу, она мёртвая. Тут милиция подоспела, женщину забрали, хотели и девочку взять.
Я прижала её к себе, думаю, ни за что не отдам, и сую им удостоверение райкомовского работника. Они говорят — иди, и чемодан той женщины отдали. Я — в райком: «Девчата, оформляйте мне ребёнка! Мать на глазах у меня убили, а об отце в документах — прочерк…»
Они сначала стали отговаривать: «Лиза, как же ты работать будешь? Малышку в ясли не устроишь — они забиты». А я взяла лист бумаги и написала заявление об увольнении: «Не пропаду, — говорю, — надомницей пойду, гимнастёрки солдатам шить».
Унесла я домой мою первую дочку — Катю, пяти лет, как было указано в документах, и стала она Екатериной Фёдоровной Андреевой по имени и фамилии моего мужа.
Уж как я любила её, как баловала… Ну, думаю, испорчу ребёнка, надо что-то делать. Зашла я как-то на свою бывшую работу в райком, а они двух девчушек двойняшек, лет трёх-четырёх, в детдом оформляют. Я к ним: «Отдайте их мне, а то я Катю совсем избалую». Так появились у меня Маша и Настя.
А тут соседка парнишку привела шести лет, Петей звать. «Его мать беженка, в поезде умерла, —объяснила она, — возьми и этого, а то что у тебя —одни девки».
Взяла и его.
Живу с четырьмя малютками. Тяжело стало: и еду надо приготовить, и постирать, и за детьми приглядеть, да и для шитья гимнастёрок тоже нужно время — ночами их шила.
И вот, развешиваю как-то во дворе бельё, и входит мальчик лет десяти-одиннадцати, худенький такой, бледный, и говорит:
— Тётенька, это ты детей в сыновья берёшь?
Я молчу и смотрю на него. А он продолжает:
— Возьми меня, я тебе во всём помогать буду, — и, помолчав, добавил: — И буду тебя любить.
Как сказал он эти слова, слёзы у меня из глаз и полились. Обняла его:
— Сыночек, а как звать тебя?
— Ваня, — отвечает.
— Ванюша, так у меня ещё четверо: трое девчонок да парнишка. Их-то будешь любить?
А он так серьёзно отвечает:
— Ну так, если сестры и брат, как не любить?
Я его за руку, и в дом. Отмыла, одела, накормила и повела знакомить с малышами.
— Вот, — говорю, — ваш старший брат Ваня. Слушайтесь его во всём и любите его.
И началась у меня с приходом Вани другая жизнь. Он мне как награда от Бога был. Взял Ваня на себя заботу о малышах, и так у него складно всё получалось: и умоет, и накормит, и спать уложит, да и сказку почитает. А осенью, когда я хотела оформить его в пятый класс, он воспротивился, решил заниматься самостоятельно, сказал:
— В школу пойду, когда подрастут младшие.
Пошла я к директору школы, всё рассказала, и он согласился попробовать. И Ваня справился.
Война закончилась. Я запрос о Фёдоре несколько раз посылала, ответ был один: пропал без вести.
И вот однажды получаю письмо из какого-то госпиталя, расположенного под Москвой: «Здравствуй, Лиза! Пишет незнакомая тебе Дуся. Твой муж был доставлен в наш госпиталь в плохом состоянии: ему сделали две операции и отняли руку и ногу. Придя в себя, он заявил, что у него нет ни родственников, ни жены, а два сына погибли на войне. Но когда я его переодевала, то нашла у него в гимнастёрке зашитую молитву и адрес города, где он жил с женой Лизой. Так вот, — писала Дуся, — если ты ещё помнишь и ждёшь своего мужа, то приезжай, если не ждёшь, или замуж вышла, не езди и не пиши».
Как же я обрадовалась, хоть и обидно мне было, что Фёдор усомнился во мне.
Прочитала я письмо Ване. Он сразу сказал:
— Поезжай, мама, ни о чём не беспокойся.
Поехала я к мужу… Ну, как встретились? Плакали оба, а когда рассказала ему о новых детях, обрадовался. Я всю обратную дорогу о них говорила, а больше всего о Ванюше.
Когда зашли в дом, вся малышня облепила его:
— Папа, папа приехал! — хором кричали. Всех перецеловал Фёдор, а потом подошёл к Ване, обнял его со слезами и сказал:
— Спасибо, сын, спасибо за всё.
Ну, стали жить. Ваня с отличием закончил школу, пошёл работать на стройку, где когда-то начинал Фёдор, и одновременно поступил на заочное отделение в Московский строительный институт. Окончив его, женился на Кате.
Двойняшки Маша и Настя вышли замуж за военных и уехали. А через пару лет женился и Пётр.
И все дети своих дочек называли Лизами — в честь бабушки.
Тату на теле — брешь в голове!
Мудрость живет там, где приятно завидовать)
Любовь порою мужчин опьяняет
И болью сознание затмевает:
Ведь он под острым каблуком
С собой уж больше не знаком…
Порой у женщин мания любви
Становится как прутья в клетке,
И надо срочно каблуки
Менять на мягкие балетки…
Человек настолько не боится тех, от кого не зависит, насколько боится тех, от кого зависит.
Не верьте своим прихотям, но и не отказывайтесь от них.
Юг. Курорт. Море. Пляж. На одном из шезлонгов лежит женщина. Лицо закрыто от палящего солнца шляпкой. Видна лишь легкая улыбка. Фигура… Не Дженнифер Лопес, но формы — аппетитные, как говорят. Равнодушных среди проходящих мужчин не было, но никто не остановился. Кидали взгляд на лежащую рядом с ней на песке табличку и молча шли дальше.
На табличке жирным шрифтом было написано:
— Знакомство возможно лишь при наличии справки, что у вас не имеется жены.
То ли чувство юмора неведомо было мужчинам, то ли справки не оказалось в наличии, но спокойствие женщины на тот день было обеспечено. Волшебные слова возымели действие.
Правда не тяжела и не сурова
Путь к ней тяжел и суров.
* * *
Одинокие звёзды находят отражение в одинокой душе
* * *
В одиночестве никто не одинок…
Нам это только кажется, сидящим по мешкам из боли
Ведь сверху — небо звёздное, внизу — трава и мох
Сверчки, поющие самозабвенно и синхронно
Есть Солнце и Луна. Закат оранжевый с Рассветом
Есть море и волна. И мысли, что с приветом
Мы запросто из них могли бы сочинить сонеты
Неужто слов не хватит нам, для написания сюжета
* * *
Живут философы у нас в душе. Поэты и прозаики
Там Фет и Пушкин, и Рембо. Хичкок и Кристи с Байроном
А грустный Блок в тени угла, всё пишет Незнакомке
Аптека. Улица. Фонарь — как интерьер на фоне
И даже сам Рене Декарт — упорно и настойчиво
Там где-то под ребром у нас — придумывает формулы
Методику рефлексов — он впрок для нас кропает
Подсказывает шёпотом. И даже матюгает
Платон с Сенекой тоже там. Конфуций с Буддой в паре
Блаватской дух бродяжит в нас. И Рерих промышляет
Грек Аристотель рядом с ним — он патриарх Мышления
Беззвучно дремлет в гамаке из паутины Тления
Архангелы и готы — живут, не выходя
На шпилях наших граней — горгульи без стыда
Мы крезы-мизерабли. Кровавые пираты
Мы капитана Гранта те самые ребята
Мы нехотя снимаем грешные одёжки
На белоснежных крыльях — царапины и крошки
Мы — умеем всё. Только мы ленивы
Прав был наш Вильям. Люди, словно мимы
Прячутся за ширму собственных пороков
Светлые черты скрывают мизантропно
Умело гримируют порывы доброты
Оскалы и улыбки — как символы игры
Доверить свою душу боимся, помня грабли
Шарахаемся прочь от искренности взгляда
Мы видим чёрти-что в зрачках того, кто рядом
Милее нам крючки Предвзятости и Страха
На них мы зависаем над пропастью сомнений
Марионетки вечные в пустыне заблуждений
Обрезать тяжело нам путы и ремни
Привычка подчиняться диктует пульс в крови
В песках блуждаем ночи. Костры зажечь боимся
Позвать Луну к огню. Развеять прахом мысли
Услышать звук цикад, что словно бы оркестрик
Играет лишь для нас, на скрипочках Вселенной
2018