Их великие произведения читают в рамках школьной программы. В списках их литературных наград — престижные премии (включая Нобелевку). Мы привыкли видеть их серьезными, мудрыми и зрелыми на страницах хрестоматий. Но не все так просто. Зачастую в отношениях с близкими людьми они демонстрировали не лучшие качества своего характера. Впрочем, гениям многое сходит с рук.
В этой подборке — истории о том, как нелегко приходилось спутницам Экзюпери, Кафки, Хемингуэя и Достоевского.
Антуан де Сент-Экзюпери
Ради Экзюпери сальвадорская журналистка Консуэло Сунсин отказалась от дружбы с политической верхушкой Аргентины и потеряла огромную пенсию, льготы и часть недвижимости, которые причитались ей как вдове гватемальского дипломата. Что же она получила в ответ?
Мужчина слился, если выражаться современным языком, с процедуры бракосочетания. Когда пара пришла в мэрию Буэнос-Айреса, чтобы подписать документы, на глазах у писателя выступили слезы и он сказал: «Я не могу жениться вдали от родных». Это стало большим унижением для горячей латиноамериканской девушки, ведь на тот момент она уже сожительствовала с Экзюпери, что по тогдашним меркам считалось неприличным.
Переехав во Францию, влюбленные все-таки расписались. И дальше стало только хуже: бесконечные встречи с гостями посреди ночи, звонки от любовниц мужа и давление со стороны его знатной родни доводили Консуэло до нервного истощения. Как минимум дважды ее помещали в психиатрическую клинику: первый раз после того, как Экзюпери чуть не умер в Сахаре после крушения самолета, второй — после ссоры с супругом во время вечеринки. Писатель редко навещал жену в больнице.
Чувствуя себя нелюбимой и нежеланной, Консуэло неоднократно объявляла о разрыве и уезжала от Антуана. Но каждый раз он возвращал ее, обещая, что «на этот раз все будет иначе». Однажды женщина даже села на корабль, чтобы вернуться к родителям в Латинскую Америку, но через несколько месяцев супруг вновь уговорил ее переехать в Париж и поселил в гостиницу, чтобы она не мешала его отношениям с любовницей.
Во время Второй мировой войны Консуэло обручилась с демобилизованным майором. «Мне нужен спутник. Я больше не хочу оставаться одна», — заявила она Антуану во время встречи в небольшом французском городке. Писатель не растерялся. Он пригласил жену на ужин в гостиницу приятеля, где напоил ее портвейном. Оттуда он позвонил майору, помолвленному с Консуэло, чтобы сообщить: его возлюбленная задерживается. Позже женщина вспоминала тот вечер:
«И он ушел звонить. Я ждала его почти час. Хозяин налил мне рюмку невероятно вкусного сливового ликера… Наконец появился Тонио и обреченно сообщил мне:
— Майор просил вам передать, что не будет больше ждать вас. Он обижен. Послушайте, Консуэло, — улыбаясь, добавил он. — Почему бы вам не обручиться со мной? Не обижайтесь на майора. Все мужчины одинаковы.
Не успела я произнести ни слова, как Тонио снял медальон с моей шеи. И вскоре я уже очутилась в роскошном номере отеля „Амбассадор“, я была не только помолвлена, но и снова вышла замуж за собственного мужа…»
На следующее утро она узнала, что Антуан даже не думал звонить майору. А еще через день он снова покинул ее.
Франц Кафка
Трижды расторг помолвку и закрутил роман с подругой невесты
С 25-летней еврейкой из Берлина Фелицией Бауэр писатель познакомился в гостях у общего друга Макса Брода. Ему было 29, он был нелюдим, не слишком уверен в себе и исключал любое проявление сексуальности в человеке. Несмотря на это, роман Кафки и Бауэр длился 5 лет — возможно, благодаря тому, что виделись молодые люди всего несколько раз за эти годы, а остальное время общались посредством писем.
Они встретились вновь лишь через полгода после знакомства. В пасхальную неделю 1913 года Франц приехал в Берлин. До последнего момента он придумывал отговорки, чтобы не делать этого: собрание мукомолов в Праге, встреча с Союзом строителей в Брно, прорва работы, недосып. Неловкое свидание длилось всего пару часов: молодые люди прогулялись по парку Груневальд и попрощались.
Через два месяца Кафка предложил положить конец переписке, а еще через пару недель, 16 июня 1913 года, внезапно сделал Фелиции предложение в письме на 20 страниц. В этом послании он предупредил возлюбленную: для начала ему нужно посетить врача, чтобы тот засвидетельствовал способность к оплодотворению и ясность мысли.
«А теперь подумай, Фелиция, какие перемены принесет каждому из нас брак, что каждый приобретет и что потеряет, — написал он. — Ты потеряешь Берлин, работу, которая так тебя радует, подружек, множество маленьких удовольствий, виды когда-нибудь выйти замуж за здорового, веселого и доброго спутника жизни, родить пригожих и здоровых детей, к которым тебя, если ты к себе прислушаешься, буквально тянет. И вместо этих поистине невосполнимых потерь ты заполучишь больного, слабого, необщительного, молчаливого, печального, упрямого, по сути, почти пропащего человека».
На удивление, после такого вот послания Фелиция ответила «да». И тогда Кафка написал в дневнике:
«Коитус — кара за счастье быть вместе. Жить как можно аскетичнее, еще аскетичнее, чем холостяк, — именно в этом состоит для меня единственная возможность выносить брак».
Молодой человек тянул со свадьбой. Желая понять, что происходит, Фелиция отправила к жениху 21-летнюю подругу из Вены Грету Блох. Что же сделал Кафка? Он завязал нежную переписку с обеими девушками! В письмах в Вену он добивался благосклонности Греты, а в одном из посланий в Берлин снова сделал предложение Фелиции — и та снова согласилась стать его женой.
После этого Франц написал Грете: как здорово было бы после свадьбы жить втроем.
«Мы будем вести прекрасную жизнь, и Вы, чтобы подвергнуть меня испытанию, будете держать мою руку в своей, а я, дабы выразить Вам свою благодарность, буду держать в своей Вашу», — мечтал он.
Измученная Грета показала Фелиции переписку с ее женихом, выделив красным цветом особо пикантные места. Незадачливого донжуана вызвали в Берлин, где его встретили обе пассии. Помолвка снова расторглась, Кафка уехал на море зализывать раны.
Через три года, в июле 1917 года, он в третий раз сделал предложение Фелиции. Однако, уже через месяц снова расторг помолвку: у него пошла горлом кровь, и он принял это как знак свыше.
Эрнест Хемингуэй
Трижды разводился и каждый раз обвинял в этом жен
Хемингуэй был женат четырежды. От первый жены Хэдли Ричардсон он ушел к ее близкой подруге Паулине Пфайфер. Перед разводом он обвинил супругу в том, что она развалила семью: ей стоило молчать и закрывать глаза на тайный роман Эрнеста, а не требовать от него объяснений. Какое-то время он еще пытался жить с двумя женщинами одновременно (в частности, он провел с ними лето на юге Франции), но это лишь усугубило депрессию каждой из его спутниц — и привело к окончательному разрыву с Хэдли.
Паулина Пфайфер была набожной католичкой, а потому брак после любовной связи с ней был неизбежен. Она подарила Хемингуэю двух сыновей. Роды были тяжелыми, и врач предупредил пару: заводить третьего ребенка будет неразумно.
Когда распался второй брак писателя, он снова обвинил в этом женщину: Паулина, по его мнению, была слишком помешана на католичестве. На самом деле к тому моменту уже вовсю разгорелся роман писателя с журналисткой Мартой Геллхорн, которая впоследствии стала его третьей женой, что и привело к разводу.
Размолвки с Мартой начались с первых же дней брака. Женщина осуждала писателя за его небрежность, нечистоплотность и пьянство. Хемингуэя бесило, что Геллхорн слишком много времени посвящает работе. Когда дело дошло до развода, Эрнест обвинил Марту в том, что она намеренно увела его из семьи. Он назвал брак с ней «дурной шуткой, разыгранной со мной осенью 1936 года, и соль этой шутки заключалась в том, что мне пришлось расстаться с детьми и пятьюстами долларами ежемесячно ради жизни как в дурной шутке» (вторая жена обязала писателя выплачивать не только алименты, но и возмещение морального ущерба). Кроме того, писатель угрожал Марте застрелить ее, прежде чем та даст развод.
В отношении четвертой жены Мэри Уэлш Нобелевский лауреат тоже нередко проявлял агрессию. Однажды он ударил ее по лицу во время вечеринки в парижском отеле «Ритц». На следующий день он так объяснил свой поступок: «Парикмахер сделала что-то с твоими волосами, ты стала казаться злой и ехидной». В другой раз он разнес на части фарфоровый унитаз в своем номере-люксе, засунув в него фотографию бывшего мужа Мэри и выстрелив в нее шесть раз.
Когда пара перебралась на Кубу, скандалы продолжились. Эрнест нередко напивался, бил посуду и кричал на супругу в присутствии гостей. Однажды на обед с ней и кузиной он явился в компании проститутки, даже не подумав извиниться. «Прежде я никогда не оказывалась в роли мальчика для битья — а эту роль, совершенно неожиданно для себя, я буду играть время от времени долгие годы», — призналась как-то Мэри. Она стала последней женой писателя и жила с ним вплоть до его самоубийства.
Федор Достоевский
Клянчил деньги на рулетку
Федор Михайлович был заядлым игроком в рулетку, отчего семья писателя бедствовала. Его вторая жена Анна Григорьевна признавалась, что увлечение этого мужественного человека азартными играми казалось ей «некоторым унижением, недостойным его возвышенного характера».
Переписка супругов Достоевских выглядит действительно унизительной. Так, в мае 1867 года в письме из Гамбурга литератор пожаловался жене, что играет ежедневно более десяти часов, но пообещал остановиться.
«Слушай же: игра кончена, хочу поскорее воротиться; пришли же мне немедленно, сейчас как получишь это письмо, двадцать (20) империалов, — написал он. — Немедленно, в тот же день, в ту же минуту, если возможно. Не теряй ни капли времени. В этом величайшая просьба моя».
Через три дня он отправил следующее письмо жене: «Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я всё проиграл, что ты мне прислала, всё, всё до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл!». Здесь же он попросил выслать деньги на выезд и добавил: «Не вздумай как-нибудь, не доверяя мне, сама приехать ко мне. Эта недоверчивость к тому, что я не приеду — убьёт меня. Честное тебе слово даю, что тотчас поеду, несмотря ни на что…».
Естественно, свое обещание Достоевский не сдержал и следующую сумму, высланную Анной Григорьевной, тоже проиграл. В свое оправдание он написал: «И всё оттого, что подлец лакей Hotel des Bains не разбудил, как я приказывал, чтоб ехать в 11 часов в Женеву. Я проспал до половины двенадцатого. Нечего было делать, надо было отправляться в 5 часов, я пошёл в 2 часа на рулетку и — всё, всё проиграл…».
Подобная переписка между Федором Михайловичем и женой возобновлялась еще не раз в последующие годы их брака. Каждый раз женщина отправляла необходимую сумму, закладывая ценные вещи.
Анна Григорьевна была уверена, что Достоевский тяжело болен, и жалела его. После его смерти она написала:
«Редко кому приходит в голову припомнить и взвесить те обстоятельства, при которых жили и работали другие писатели, и при которых жил и работал мой муж. Почти все они (Толстой, Тургенев, Гончаров) были люди здоровые и обеспеченные и имевшие полную возможность обдумывать и отделывать свои произведения. Федор же Михайлович страдал двумя тяжкими болезнями, был обременен большою семьею, долгами и занят тяжелыми мыслями о завтрашнем дне, о насущном хлебе».
Я хочу дать вам совет: обожайте друг друга.
Я не стану ходить вокруг да около, я перейду прямо к цели — будьте счастливы. Нет в природе никого мудрее, чем влюбленные голубки.
Философы учат: «Будьте умеренны в удовольствиях». А я говорю: «Дайте себе волю, бросьте поводья!»
Влюбляйтесь, как черти. Будьте безумцами. Философы порют чушь…
Разве может быть в жизни слишком много благоухания, слишком много распустившихся роз, соловьиного пения, зеленых листьев, алой зари?
Разве можно любить чрезмерно? Разве можно нравиться друг другу чересчур…
Разве можно знать меру восторгам, очарованиям, ласкам?
Разве можно быть слишком живым? Разве можно быть слишком счастливым…
Будем же счастливы, не мудрствуя лукаво.
Ебите женщин! Во имя высших сил! Во имя вечной жизни! Во имя счастья земного! Славя Богов и рождая детей земных! Слави род людской Боже, слави их деяния грешные! Слави Боже, ведь ты всему причина…
С женщиной не спорь, мужик! Туши свечи, экономь электричество и надейся на чудо :)
Не кричи моя милая девочка, не кричи,
Пусть приходит весна твоя тихо, без громких слов,
Если хочешь сказать, только шепотом-говори,
У тебя уже утро, а значит-не видишь снов.
Будешь паинькой, вряд-ли и душечкой-не для всех,
Жечь картины и книги, за то, что в них всё -не так,
И тебе бы хотелось — ни слышать, ни знать о тех,
Кто настроил тут замки бумажные-кое как.
Ты попробуешь всё изменить и найти слова,
Если выдержат вены и нервы-смотри !-наверх,
Это так же реально, как мир расколоть -на два,
Словно сморщенный мудростью мумий -пустой орех.
Мы с тобою совпали невовремя, не всерьёз,
На одной из планет, не проснувшейся от весны,
Пили чай, обжигаясь, из высохших чёрных роз,
С послевкусьем иллюзий и чьей-то чужой зимы.
Помолчи, моя милая девочка, не-кричи,
Не спугни тишину в своём сердце, не жги плеча,
Это просто весны паранойя-туман.грачи.
…тссс…молчи, промолчи,
…пусть они по весне кричат…
Хриплый шепот ласкает ладони,
— Заклинаю тебя, не молчи!
И дыханьем, неровным от боли… и печалью потухшей свечи эта бледность глядит отрешенно…
От бессилья застряли слова, покатились слезою соленой, отражая в глазах небеса…
Но, к груди кулаки прижимая он кричал,
— Я с тобою уйду! — Подожди… Подожди! Умоляю !
Только голос упал в тишину…
Любовь — это не удовольствие. Но зато это гораздо больше, чем удовольствие.
Плесните ближним добротой
Из кубка сердца полной мерой.
Пусть горечь жизненных невзгод
Мёд мудрости обрящет верой.
Дай Бог вам жесткою строкой
Не бередить чужие раны.
Дай Бог вам милости Небес,
Коль правят на земле тираны.
Плесните ближним добротой.
Она есть в каждом, хоть на донце.
Колодец тёмен, но с водой.
Гроза черна, но в тучах — солнце.
Плесните тем, кто пересох
В пустыне бед, войны, лишений.
Делитесь, люди, добротой.
Она бальзам от разрушений.
Люди не хотят слышать друг друга. Общество привыкло смотреть вниз и видеть только то, что является «отходами» для их мировоззрения. Мы забыли о любви к самовыражению, к творчеству и мнению других. Можно жить в своем мире, не убивая мир других.
Странно. Каждый хочет, что другие были такими, как он хочет, оставаясь при этом таким, как есть.
Я стал свидетелем истории одной,
Морозный день на улице за двадцать.
Кафешка в центре, зал полупустой,
Хоть на часах уже почти двенадцать.
Передо мной лишь несколько парней
И бабушка с костыликом стояла.
Зашла видать туда, где потеплей,
Глаза от блюд стыдливо опускала.
Она спросила: «Можно ль кипятка,
Один стаканчик, чтоб чуть-чуть согреться?
Не нужно много, только два глотка,
Вы, уж простите, некуда мне деться».
Высокий парень, видно продавец,
Старушку молча усадил за столик.
Я про себя отметил — молодец!
Ещё, чем удивишь меня соколик?
Через минуту стол уж был накрыт,
Тарелка супа, выпечка, котлеты.
Бабулька вдруг расплакалась навзрыд,
Когда он к чаю положил конфеты.
Я вдруг увидел недовольный взгляд,
Двоих парней, что впереди стояли.
Но после слов меня пробил «разряд»,
Они старушку грязью поливали.
Мол развелось по городу бомжей,
Уже в кафе забрались проходимцы.
Пускают внутрь вонючих алкашей,
Должны же быть какие то границы?!
Для всякой шушеры открыли настежь дверь,
Нормальным людям, негде выпить кофе.
Всё нужно с хлоркой отмывать теперь,
На шаг мы не приблизимся к Европе…
Кассир спокойно принял мой заказ,
Не обращая на парней вниманья.
Они орали: «Кто обслужит нас
Кто нам заплатит здесь за ожиданье?»
Из кухни вышла парочка парней,
Здоровых, статных, просто загляденье.
И взяв за шиворот, как маленьких детей,
В зашей прогнали прочь из заведенья.
Старушке с кухни вынесли пакет,
Туда сложили всё, что поместилось.
Ей сквозь витрину все махали вслед,
Глазам не верил в то, что здесь случилось.
Я очень рад, что в сердце у людей,
Осталась доброта и состраданье.
Ведь нет на свете ничего страшней,
Циничного, бездушного созданья.
Году в тридцатом это было. Эрдман шёл в субботний день по улице Тверской и встретил вдруг Раневскую. Оба они были молоды, приятельствовали, и поэтому Раневская сразу же вкрадчиво сказала: — Ой, Коля, ты так разоделся, ты наверняка идёшь куда-то в гости. — Да, — ответил Эрдман, — только не скажу тебе, куда, поскольку приглашён в приличный дом и взять тебя с собой не могу — ты хулиганка и матерщинница. — Клянусь тебе, Коленька, что я могу не проронить ни слова, — ответила Раневская. — А куда мы идём? — Мы идём в гости к Щепкиной-Куперник, — сдался Эрдман. — Это царственная старуха, ты меня не подведи. Царственной старухе было в это время под шестьдесят, не более того, но очень были молоды герои этой истории.
Щепкина-Куперник перевела тогда то ли Шекспира, то ли Лопе де Вегу, то ли Ростана, и жила отменно, содержа трёх или четырёх приживалок. За столом, который на взгляд этих молодых ломился от изобилия, разговор шёл неторопливый и пристойный — до поры, пока не заговорили о Художественном театре и лично об актрисе Книппер-Чеховой. И тут же все немного распалились, единодушно осуждая даму за наплевательское отношение к Антону Павловичу Чехову и вообще за легкомыслие натуры. Ощутив опасность ситуации, Эрдман покосился на Раневскую, но было уже поздно. — Блядь она была, — сказала Раневская, — просто блядь. Все приживалки истово перекрестились, после чего каждая смиренно сказала: — Истинно ты говоришь, матушка, — блядь она была. — Цыц, никшните! — прикрикнула хозяйка дома, и приживалки тут же смолкли, после чего Щепкина-Куперник царственно сказала: — И была она блядь, и есть. Наверно, я испорчен безнадёжно, только мне истории такие говорят о времени и людях больше, чем толстенные тома воспоминаний.
Иногда люди любят лишь за имя…
Ты ведь не думаешь, что листая Пауло Коэлью ты станешь мудрее? Знаешь, этот человек прожил свою жизнь, и он хотел написать так, чтобы его услышали. Я давно его услышал, а ты только уши навострила… Не трать свои секунды в угоду забытых имён. Если в тебе и есть талант, не потеряй его! Будь собой и ставь сама себе оценки! А тем, кто против — улыбайся :)
Время никого не любит.