Мы у людей видим лишь оболочки,
'На людях — всё хорошо и красиво.
Правда в домах — просыпается к ночи,
В час, когда маски снимают без силы.
В час, когда нет ни нужды притворяться,
Ни понимания, важно ли это.
Дом — наша крепость, семья же — богатство.
Но не везде чтятся эти заветы.
Вот, познакомьтесь, бухгалтер Наташа.
(Ну как бухгалтер? Два года в декрете).
В обществе мам — просто прелесть-мамаша,
Всё, что волнует её — это дети.
Дочка её, как принцесса, одета:
Бантик в косичке, все платьишки —чудо,
Знает основы она этикета,
Кушает только полезные блюда
(Мама же знает, в какой еде польза).
Мама на улице дочку целует,
Дует на ранки, достанет занозу,
Купит игрушку и в меру ба’лует.
Вроде, картина почти идеальна.
Мама Наташа добра и прилична.
Детская их прям над нашею спальней.
Слышу я их часов в 8 обычно.
Мама и дочка с прогулки приходят,
Тут начинается… В сторону маску!
«Песню» свою ежедневно заводит
(Как же исчадие злобы зевласто):
«Ты почему не доела, тупица?
Из-за тебя мне одни только траты!
Как залететь я могла умудриться?
А без тебя бы жила я богато!»
Или: «Отстань от меня! Я устала!
Нет мне с тобой никакого покоя».
Хлопнет дверь. Тихо (из-под одеяла?)
Звук приглушенного детского воя…
«Платье опять замарала, мерзавка?!
Дети как дети все. Ты ж — наказанье!»
Нет у нее ни одной доброй ноты.
С виду по ней никогда б не сказала.
Это сосед мой напротив, Виталий.
Вроде, директор он, крупная шишка.
Ездит на «мерсе», его уважали
Все в доме, но, видно, сдали нервишки:
Деньги, клиенты, ответственность, стрессы…
Он расслабляется лишь с алкоголем.
Песни орёт громче мамы принцессы,
Несколько суток бывает в запое.
Он, вроде, мирный. (Подумаешь, гадит
На этаже и кричит благим матом).
С виду, приличный, воспитанный дядя.
Но маски сложно носить и богатым.
Это Петровы. Их слышно из кухни.
Каждый день драки, угрозы развода.
Чувства давно у них, видно, потухли,
Но друг от друга они не уходят.
То ли квартирный вопрос, я не знаю,
То ли все дело в работе совместной.
Их сослуживцы-то подозревают
Правду, как пара живёт, интересно?
Это Полина. Её муж заботлив.
Видно, что любит ее и содержит.
Он позволяет жене не работать,
Он и на людях, и дома с ней нежен.
Поля взаимностью платит исправно.
Мужу и грубого слова не скажет.
Слышать беседы их с кухни забавно
И неприятно бывает мне даже,
Ведь от соседей не скроется правда:
Муж на работу — любовник к Полине.
Утром яичницей пахнет на завтрак.
Вечером запах вина под маслины.
Правду невольно я слышу отлично.
В курсе про маски соседей теперь, но
Также наивны друзья из кирпичных.
Слышимость меньше ведь там, чем в панельных.
Эдгара Дега побаивались даже друзья. Его остроумию завидовали писатели. А молодые бедные художники, собравшиеся в Париже в начале ХХ века в монмартрской коммуне Бато-Лавуар, придумали игру «делать Дега». Суть её состояла в обмене самыми обидными замечаниями, произнесенными как можно вежливей. Все знали, Дега — самый остроумный художник с самым скверным характером.
Дега издевался только над теми, кто был ему интересен.
Со случайными знакомыми на светских встречах он был подчеркнуто вежлив и холоден. Услышал в свой адрес одно из знаменитых «словечек» Дега — считай, что заинтересовал. Доставалось всем, но больше всего: литераторам, институту изобразительных искусств, людям с безупречной репутацией, художникам, которые мечтали о славе или которые тратили по несколько часов на прическу и импозантный наряд. Джеймсу Уистлеру, например. Он одевался вычурно и вызывающе, красил стены в доме в лимонно-желтый и страстно любил фотографироваться. Дега говорил: «Вы ведете себя так, как будто в вас нет ни капли таланта».
Однажды Уистлер вошел в парижское кафе, в сюртуке, монокле, цилиндре, с высоко поднятой головой. Дега, увидев его из-за столика, воскликнул: «Уистлер, вам не хватает муфты!»
В одном из разговоров об Уистлере Дега шутил: «С ним невозможно разговаривать, он тут же заворачивается в плащ и отправляется к фотографу!»
А в другом, рассказывая собеседнику о своей недавней встрече с американцем, небрежно заметил: «Кокетничал своими локонами так же, как он кокетничает своими кистями».
Это не мешало художникам долгое время оставаться друзьями. Когда Уистлер консультировал одного австрийского коллекционера, который приехал в Париж за новыми картинами, он сказал: «Здесь есть только я и Дега».
Дега мечтал стать известным, оставаясь незаметным
О нем говорили: «Дега хотел бы увидеть свое изображение во весь рост в какой-нибудь витрине бульваров, чтобы доставить себе удовольствие разбить её ударом трости».
Он не пускал на порог газетчиков, а друзьям, которые знали, как держать перо в руках, с большой осторожностью сообщал о своих личных тайнах и семейных делах. Никому нельзя доверять — каждое неосторожное слово может стать поводом для новой скандальной статьи.
Когда английский писатель и поэт Джордж Мур решил написать статью о Дега, тот возмутился: «Оставьте меня в покое! Вы пришли, чтобы пересчитать рубашки в моем гардеробе?» — «Нет, мсье, ради вашего искусства. Я попытаюсь рассказать о нем» — «Мое искусство! Что же вы собираетесь рассказать? Вы в состоянии объяснить достоинства картины тому, кто никогда её не видел? А? Я могу найти самые верные, самые точные слова, чтобы растолковать, чего я хочу. Я говорил об искусстве с умнейшими людьми, и они ничего не поняли!.. Тем, кто понимает, слова не нужны. Вы говорите „Гм!“ или „О!“ — и этим сказано все. Таково мое мнение… Я думаю, литература только мешает художникам. Вы заражаете художника тщеславием, вы прививаете ему любовь к суете, и это — все. Вы ни на йоту не улучшили общественный вкус… Несмотря на вашу писанину, он никогда не был так низок, как сейчас. Разве нет? Вы даже не помогаете нам продавать нашу живопись. Человек покупает картину не потому, что прочел статью в газете, а потому, что его приятель, который, по его мнению, кое-что понимает в искусстве, скажет, что картина эта через десять лет будет стоить вдвое дороже, чем теперь… Ведь так?»
Джордж Мур все-таки написал статью и, на свою голову, в одном маленьком абзаце упомянул о слухах. Говорят, пишет Мур, что один из братьев Эдгара Дега разорился и художник заплатил все его долги. После этой статьи Дега перестал общаться с Муром.
Статья Джорджа Мура сейчас — одно из самых ценных свидетельств современников об Эдгаре Дега. Кроме всего прочего Мур говорил: «Как бы там ни было, единственное его желание сейчас — избежать настойчивого любопытства публики. Он хочет одного — чтобы глаза позволили ему работать по десять часов в сутки».
При этом самого Дега современники считали блестящим литератором. Поэт Поль Валери был убежден, что письма Эдгара Дега, собранные в книгу, могут стать потрясающим чтением. Об искусстве, о жизни, о самом художнике и его окружении.
А в 1889 году Дега занялся поэзией: написал около 20 сонетов. Когда на одном из обедов художнице Берте Моризо сообщили эту новость, она улыбнулась: «Они хоть поэтичны? Или новая вариация на тему купания?»
Они поэтичны. И немного ироничны. Дега пишет о танцовщицах и лошадях, упоминает древнегреческих богов и героев, играет с традиционными стилями и оборотами, ищет рифмы в специальном словаре, который приобрел для литературных упражнений. Он выбирает самую сложную поэтическую форму, ему доставляет наслаждение процесс работы, требующий напряжения ума и почти математической, трудно достижимой точности. «Какое ремесло! — жалуется Дега другу, Стефану Малларме, — я потратил целый день на один проклятый сонет и не продвинулся ни на шаг… И, однако, в идеях у меня нет недостатка. Я полон ими… У меня их даже слишком много…» «Но, Дега, стихи делаются не из идей, а из слов», — улыбается тот.
Когда Дега рассказывал истории вслух, это были целые спектакли. Он жестикулировал, менял голоса, строил рожи, шутил, язвил, сыпал цитатами. Друзья говорили, что это страстная неаполитанская кровь превращает его в актера. Рассказ о даме, поправлявшей свое платье в омнибусе, становился представлением. Дега рассказывал и сразу же изображал, как она уселась, расправила платье, подтянула перчатки, заглянула в сумочку, покусала губы, поправила прическу, потом вуаль. Прошло меньше минуты — и она снова чувствует недовольство собственной позой и состоянием туалета. И Дега повторяет все снова. Женщины были отдельной, сладостной, вдохновляющей мишенью его остроумия.
Дега слыл женоненавистником и всю жизнь писал женщин.
Впервые о женоненавистничестве Дега заговорили, как всегда, газетчики, после выставки импрессионистов, на которой впервые была показана серия пастелей с купающимися, вытирающимися и расчесывающимися женщинами. Обнаженная женщина, только недавно сбросившая обязательный, легализирующий её в академической живописи ореол нимфы, богини или, на крайний случай, одалиски, все же даже без ореола оставалась прекрасной и подготовленной. Она позировала и знала, что её пишут. Даже скандальная «Олимпия» Эдуара Мане предполагала присутствие наблюдателя рядом — она смотрит вам прямо в глаза. Моющиеся женщины Дега никого рядом с собой не ожидают увидеть — их застукали, за ними подсмотрели. Молчаливые, лишенные кокетства и натурщической собранности, они остались наедине со своим телом. Говорили, что Дега наблюдает за женщинами как за животными. Он пишет так, как даже близкий мужчина, муж или любовник, не всегда может (да и не всегда хочет) увидеть женщину. Он пишет её в беззастенчивом одиночестве.
Он не любил цветов, собак, болтовни и детей.
Выслушивая рассказ о чьем-нибудь показательном семейном праздничном обеде, язвительно замечал: «Наверняка, там были еще и цветы». Но любил бывать в домах своих женатых и многодетных друзей: «Они были трогательны, они утешали меня в моем безбрачии», — говорил Дега о семье Анри Руара. Блестящие способности Дега уничтожить собеседника одной точной фразой теряли силу в доме художницы Берты Моризо — из уважения к хозяйке он всегда сдержан и учтив.
Но слухи о странностях, холостяцких принципах, стерильном безбрачии Дега кочуют из писем в мемуары, из сплетен натурщиц — в литературные воспоминания друзей. «Этот странный господин 4 часа расчесывал мне волосы», — шепчет натурщица. «Он не оснащен для любви», — многозначительно сообщает другая. Сплетни живучи и читабельны — даже сейчас, когда моющиеся женщины Дега уже не могут вызвать тех брезгливых, стыдливых укоров (мы живем в эпоху искусства после Люсьена Фрейда, в конце концов!), какой-нибудь журналист или писатель обязательно вспомнит о вуайеризме, импотенции или извращенном восприятии женщин Дега.
Винсент Ван Гог, похоже, лучше и раньше других понял все о безбрачии Дега: «Дега живет тихо, как провинциальный нотариус, и не любит женщин, ибо знает, что если бы он их любил и путался с ними, он был бы душевно нездоров и стал бы не способен к живописи».
Политические взгляды Эдгара Дега были бескомпромиссны и непоколебимы.
Страстный, независимый, не склонный к обогащению и роскоши, аскет и идеалист Дега искренне верил, что политика может быть честной, а политические деятели — бескорыстными. Он становился резок и вспыльчив, когда его взгляды подвергались сомнению, не раздумывая, покидал дома настроенных иначе друзей и рвал многолетние связи.
Однажды в опере Дега познакомился с Жоржем Клемансо, известным политиком, якобинцем, беспощадным «сокрушителем министерств». Дега начинает делиться с будущим военным министром своими представлениями о политической деятельности. Он уверяет, что будь он политиком, вел бы самую незаметную, скромную жизнь, ставил бы свои служебные обязанности выше личных и отдавал все силы благополучию людей и страны. «Ну и что вам сказал Клемансо?» — спросил у Дега Поль Валери, когда услышал эту историю. «Он посмотрел на меня с таким презрением», — ответил Дега.
В старости он останется одиноким, непримиримым, уверенным в собственной правоте, принципиальным и всеми покинутым. Он верит в безупречную честность французского офицерства в громком деле капитана Альфреда Дрейфуса — и не собирается слушать других мнений. Он перестает общаться с Писсарро (потому что еврей), с Моне и Золя (потому что поддерживают еврея Дрейфуса, опорочившего всех военных), с самым близким и давним другом Людовиком Галеви и всей его семьей (по той же причине). Он не поверит даже несомненным доказательствам невиновности Дрейфуса.
Рядом с Дега в последние 20 лет его жизни останутся только молодые поэты и писатели, те, что из нового поколения, преклоняющиеся перед его художественным даром. Да и их Дега принимает редко и нехотя.
Прежде чем подстраиваться под чужую жопу, измерьте свой зад :)
Жизнь научила тебя, что нужно сочетать в себе крайности. Любить людей, но быть равнодушной. Творить добро и ждать зла. Надеяться на лучшее, но ожидать худшего. Верить в людей и никому не доверять. Быть оптимисткой с реалистичными взглядами. Жить с открытым сердцем и никого в него не впускать.
А что касается других,
то фокус прост и осязаем:
снаружи — мы не держим их,
внутри — совсем не отпускаем
Пора быть свободной, милая. От мнений, оценок, людей, лишних обязательств и обстоятельств.
Пора дышать, милая. Глубоко, спокойно, наполняясь каждой клеточкой тем воздухом, что окрыляет, а не отравляет.
Пора жить, милая. Ходить в рваных джинсах и белых кедах, срываться куда-то, стоит только захотеть, целоваться на закате, не замечая морской соли на губах.
Пора любить, милая. Как будто брызги золотистого шампанского, с дурманящими пузырьками и сверкающими переливами. Любить так, чтобы летать, дурачиться, строить замки и упиваться такой счастливой собой.
Пора чувствовать, милая. Радость и боль, счастье и уныние, подъем и апатию. Одно без другого невозможно. Бери, рассматривай, пробуй, примеряй, ныряй туда. Пока ты принимаешь чувства — они безопасны.
Пора мечтать, милая. О доме на море, о карьере супер-звезды, о лабрадоре и троих красотках-дочерях. О разной жизни и разной себе. Поднимайся на эти облачка, валяйся в них, питайся их теплом.
Пора двигаться, милая. Пусть маленькими шажками или даже ползком по-пластунски. Как только ты начинаешь шевелиться, вся вселенная вокруг перестраивается и начинает помогать. В анабиозе правды нет, оставь его, пусть лежит.
Пора говорить, милая. О чувствах, желаниях, мыслях. Иначе у других нет никаких шансов тебя узнать и дать то, что нужно.
Пора оглядеться, милая. Кто тебя окружает? Эти люди с тобой или просто отсвечивают рядом? Что они тебе приносят? Ты нравишься себе рядом с ними?
Пора не бояться, милая. Разочарования, проигрыши, пинки от судьбы — ты уже умеешь все это преодолевать, переживать и оставлять позади.
Пора сдаваться, милая. Скидывать балласты, что тянут вниз, капитулировать перед теми, кто требует какой-то борьбы, оставлять поле боя. Твоя свобода начинается за его пределами.
Мы так понятны посторонним…
Мы так неведомы себе…
куда совсем не ходят корабли
где в бурях зарождаются цунами
где море потеряло край земли
и к небу прижимается плечами
где чайки замирая над волной
ведут каноэ в зарослях туманов
на берег неоткрытый золотой
вдоль рифов и коралловых барханов
где ждет давно кокосовая глушь
укромные зеленые лагуны…
несметных водопадов шумный душ
и серебристо-сахарные дюны
затерянный не найденный никем
наш остров
как мечта необитаем
…но мы к нему сбежим
от всех проблем
когда нибудь вдвоем
сбежим
я знаю
Спасибо за осадок или муть,
за вовремя задернутые шторы.
Есть время для того, чтоб одному шагать с небес в распахнутые штормы. Кормой в шторма нырять, и пить до дна стихию эту, химию молекул.
И выплывать, и быть одним из нас — обычным одиноким человеком.
Спасибо, да, я рыба, я плавник. Я сник, но, оказалось, ненадолго.
Поскольку плавники, по сути, нить морской воды удерживают в доках. Чтоб после — с днища лодок отошла, оторвалась от этих поцелуев.
И там, где был древесный старый лак, оставила слюну свою морскую.
Я рыба, я плавник, я человек, частица в мутной жидкости стакана.
Спасибо, что поднял меня наверх
и что столкнул в глубины океана.
9.03.18
Странно.
Люди могут помочь,
если в душе ненастье,
но врядли смогут простить,
ваше большое СЧАСТЬЕ!
никто не знает своего будущего в настоящем…
как много я… как много буду…
слова, слова… а в жизни вуду…
Всё равно не у всех получится быть серьезными,
Кто-то видит глаза в больших фонарях трамвая.
Разве шутка — уметь вот так говорить со звездами,
Да еще от других людей это всё скрывая…
А на нашей планете — те же районы спальные,
Точно так же бывает больно хорошим людям.
Да не бойтесь вы так. Нормальные мы. Нормальные.
А про звёзды — они сказали, что все там будем.
Он так любил со мною спорить,
даже тогда когда молчал.
Бродил ночами в коридоре,
гитару мучил и скучал…
А уходил… почти с рассветом,
неслышно щелкая дверьми
Под вечер сочинял куплеты
был весел и дарил цветы
И так хотелось быть чуть ближе,
чем эта детская игра…
Сама не помню
как все вышло…
Он отворил
я- обняла.
Сквозь плотный свитер остро-остро
стучало эхо-под ребром
Прижались руки к теплым бедрам,
и голова пошла кругом …
Ревниво корчилась гитара,
в себя вбирая лунный свет.
Она сегодня промолчала
Когда звучали мы в дуэт…
С тех пор мы стали неразлучны…
Его гитара он и я!
Она подтягивает струны
когда поет его душа
Странно. Люди совесть теряют, а честь отдают.