«Кто самовлюблённый?! Я самовлюблённый?» - кричал я в телефонную трубку. Мне хотелось рвать и метать, хотя до ночи полнолуния было ещё далеко. Я с размаха бросил на пол свой новенький телефон, и он разлетелся вдребезги. С прикроватного столика укоризненно посмотрела на меня осиротевшая змейка зарядника.
Так случилось, что у нормальных людей, моих родителей, родился я - волк. О том, что я зверь, они не знали - я изо всех сил старался быть нормальным ребёнком. Хотел, чтобы была счастлива мама, которую страшно раздражало всё, чем я хотя бы немного отличался от «накрахмаленных» тихих детей её подруг. Кстати, «тихие» дети в отсутствие родителей превращались в наглых прыгающих и орущих бестий, но кто об этом знал?
Словом, волк был плохим сыном. Он говорил правду, отказывался ложиться спать, если ему не хотелось, и упорно ваял из пластилина рыцарские доспехи вместо того, чтобы лепить, например, собаку или яблоко.
Больше всего на свете волк любил уютные светлые комнаты бабушки и прабабушки, где на многочисленных книжных полках томились любовные романы позапрошлого века. Комнаты пахли карамелью, ландышами и розами. Пытаясь отыскать источник этого удивительного аромата, волк всегда находил только карамель…
Именно в этих чудесных комнатах хранились тайные волчьи сокровища. В старинных жестяных коробках из-под печенья лежало то, что можно рассматривать часами - сама история. А складывалась она из пуговиц разных врёмен, размеров и цветов…
Позже, когда повзрослевший волк начал носить костюмы, которые непременно дополнял запонками, ни сапфиры, ни александриты, ни черные ониксы, запечатанные в серебре, не казались волку такими же бесценными сокровищами, как те удивительные пуговичные солнца и луны, жившие в жестяных коробках.
Волк любил закрыть глаза, запустить в свои сокровища руку и наугад вытащить одну пуговицу, чтобы потом долго рассматривать её на фоне большого окна.
У каждой пуговицы была своя история - и бабушки охотно ими делились. «…Это жемчужная пуговица от белого платья - я надела его в тот день, когда познакомилась с твоим дедом. А вот эта - чёрная и большая, как глаз дикого зверя, была на моём пальто в день, когда я его похоронила. Эта красная украшала кофточку твоей тёти в день, когда ты родился. Эту привёз твой прадед из Польши - она была на его кителе. А вот эту… Впрочем, про эту я расскажу тебе позже»…
Волк жил среди этих историй, он бродил в призрачном мире прошлого, который при всем при том был удивительным образом полон яви - пирогов, прогулок по городу, который почти всё детство казался маленькому волку чужим. Город был гордым холодным великаном, который никогда не протянет твёрдую руку в чёрной кожаной перчатке с раструбом светловолосому смешному мальчишке…
…Вспоминая всё это, я никак не могу отделаться от ощущения, что не сказал своим бабушкам чего-то важного, не спас того мальчишку, которого они ежедневно спасали от одиночества и гулких коридоров большого родительского дома.
Так случается однажды с каждым из нас - и мы глушим боль, как умеем. Я - словами, джином, женщинами, воем на Луну из темного гостиничного окна…
Неуверенность в себе я привык прятать за гордыней - огромной, превосходящей все разумные пределы. Моё время всегда было самым дорогим, мнение - самым ценным, джинсы - самыми рваными, хвост - самым волчьим. Удивительно, но люди мне верили. А стоило им только усомниться, как я демонстрировал целый ряд белоснежных волчьих клыков.
Впрочем, необходимость в этом возникала редко - да и люди появлялись в моей жизни нечасто.
Я присел на корточки и попытался собрать с ковра осколки телефона. Бог с ним - куплю новый и буду умнее в следующий раз, разговаривая с отцом. Я звонил ему редко, но каждый наш разговор начинался с обвинений и ими же заканчивался. Отцу казалось, что за всю жизнь я так и не сделал ничего полезного. Не стал юристом или бизнесменом, не заработал столько денег, сколько смог заработать он. Я тщетно пытался понять, почему он, мой отец, так и не усвоил простой истины - зверя нельзя запирать в клетке. Нельзя держать того, кто рождён для широких ночных автострад и узких лесных троп, для простого труда, от которого горят мышцы и поёт душа, за мальчишку, которому в случае чего можно просто дать подзатыльник.
Я не испытывал ни злости, ни ненависти, не осуждал и не обвинял. Родители всегда казались мне чужими людьми, нашедшими в лесу маленького замёрзшего волчонка, - только и всего.
Но иногда гордыня брала верх, и тогда мне хотелось немедленно вторгнуться в респектабельность родителей со всем своим миром: грязным мотоциклом, красивой подружкой, запахом леса, дождя и дороги, старыми религиями и новыми богами, книгами и стихами… Словом, всем тем, что я открыл и узнал за долгие годы. А узнал я немало.
И вот, в очередной раз проиграв схватку с собственной гордыней, я решил наведаться к родителям. Я не начистил ботинки и не надел свежую рубашку, не купил подарки, как делал это всегда, а просто сел в первое остановившееся такси.
Дом показался мне неожиданно маленьким. Он был покрыт иссохшими ветвями когда-то буйно зеленевшего на нём плюща. Словно чёрно-белый насыщенный снимок вдруг потускнел, приобрёл оттенок сепии и стал рассыпаться на глазах только оттого, что я неосторожно взял его в руки.
Я нажал кнопку звонка. Мой пёс не зашелся приветственным лаем - пса давно не было на свете, но я так и не смог привыкнуть к этому за долгие двадцать лет. Минута ожидания, как и положено, казалась мне целой вечностью…
Наконец дверь открылась. Снизу вверх, из-за стёкол очков в дорогой оправе, на меня посмотрели тусклые глаза старого уставшего волка. Волка, всю жизнь прожившего в клетке. Эти глаза были так похожи на мои… Как я не замечал этого столько лет? Наверное, так же, как не замечал отец моих волчьих глаз. Я был неудачным ребёнком, но счастливым свободным волчонком, чуть что сбегавшим в лес и говорившим с миром на одном языке. Я был тем, кем так и не осмелились стать они, мои родители…
Что, если это еще не поздно поправить? Просто взять и рассказать им о сосновых лесах, полянах, полных земляники и клевера… Неужели они не поймут меня? Не услышат?.. Я впервые за сорок лет посмотрел на отца без страха, улыбнулся ему открытой волчьей улыбкой и спросил: «Впустишь меня? Мне нужны мои волшебные пуговицы».
Отец неожиданно легко посторонился, удивлённо провожая меня взглядом - как человека, которого видел в своём доме впервые… Я поднялся по лестнице в верхнюю угловую комнату, где когда-то жила моя бабушка. Комната не выцвела, не потеряла своих красок, и в ней по-прежнему пахло розами, ландышами и карамелью. Я отыскал коробку на прежнем месте - в нижнем ящике комода. Открыл её - и оттуда, словно стая тропических бабочек, выпорхнули мои пуговицы. Немного повисев в воздухе, они звонко упали на дно коробки, приветствуя меня.
Волшебство детства снова вернулось ко мне - я больше не чувствовал ни вины перед родителями, ни боли от расставания с бабушками, ни неуверенности в себе.
Обратно я ехал спокойным и счастливым. Коробка с пуговицами лежала на моих коленях… И, да: уходя, я обнял отца и помахал рукой маме, которая не вышла ко мне и теперь смотрела в окно, и сказал, что позвоню им завтра. Отец пытался возражать и говорить, что ничья помощь, особенно такого неудачника, как я, им не нужна. Я молчал и улыбался. Я был взрослым, разговаривающим с детьми. Я больше не боялся их - волчонок осознал, что он был не неудачником, а просто волчонком…
Общение с человеком -это как знакомство с новым сортом чая… Вот ты распаковываешь понравившуюся тебе пачку и с удовольствием вдыхаешь еще незнакомый тебе аромат. Затем ты пробуешь этот чай на вкус, предварительно заварив его и дав ему настояться.
Ты смакуешь его маленькими глотками, пока он горячий… И пьешь залпом, когда он становится холодным… Редко кому приходит в голову попытаться второй раз заварить уже испитой чай. И никто не может предугадать -какое послевкусие останется? Терпкость, сладость, полынная горечь или даже отвращение к данному сорту чая… хотя ты можешь и навсегда влюбиться в этот… чай.
Кукла на веревочке живая.
Чья она, кто держит нить в руке?
Вечно удрученная такая
В пыльном и убогом уголке.
А вокруг снуют еще актеры
Кукольного мира. Масок цвет.
Верховодят сверху режиссеры,
Что им можно, а чего и нет.
Дергают, меняют им костюмы,
Заставляя роль играть свою.
Оттого все куклы так угрюмы
И веселых песен не поют.
Злость и страх в глазах у кукол этих
И свобода мнимая в душе.
Будто сами все они в ответе,
За бардак в актерском шалаше.
И у каждой свой метраж веревки,
У кого - то цепь сковала шаг.
Дарят куклам грязные обертки
От конфет, за добровольный страх.
Им внушили, что они в подметки
Не годятся, тем кто их ведет.
Руки кукловодов очень ловки.
А тебе веревочка не жмет?
Я бы продал тебя за пригоршню табака
Проплывающей мимо отчаянно-злой конкисте,
Оттого, что порой безумны твои слова -
Как терновые ветви, без спелых плодов и листьев.
Я люблю этот пурпур. Коснёшься - и виден след.
Но мне мало рубинов, стекающих прямо с пальцев.
Я бы продал тебя Верлену за сто монет,
Чтобы он сочинил поэму о двух скитальцах.
Полон дыма и копоти весь королевский двор -
Я сжигаю тома ненаписанных мной историй.
Я бы отдал тебя Марату за приговор,
Подтверждающий цену этой лилейной крови.
Наградил бы венчанием, проклял крещением, но Без терновых ветвей мне не будет уже спасенья.
Я бы продал тебя Ван Дейку давным-давно…
Но как жить без души? Без сурового бога тени?
Ненавижу таких людей, которые сразу на личности переходят,
начинают оскорблять и желчью плеваться, когда можно просто
мимо пройти, если что-то не нравится… Хочется аж взять молоток,
и вбить эту суку в землю по самые уши, словно гвоздь в доску…))))))))))
во мне ни зверя, ни человека -
так рык не слышен, так смолкла речь.
во мне, утихнувшей, слишком веско все то, чем больше не пренебречь.
что даст весна мне? охрипший голос, желанье просто забыть слова.
уменье выйти босой и голой, чтоб вновь открыться и целовать.
какое сердце - горящий феникс, какая тяга в нем воскресать.
считать мгновения совпадений и верить искренне в чудеса.
ни человека во мне, ни зверя. ни слова всуе не обронить.
как будто в шепчущей атмосфере звук оборвался, почти как нить.
сидеть бы где-нибудь у вселенной на теплом, крепком ее плече.
молчать с тобой, обнимать колени, смотреть, как мир, что не наш, исчез.
знать: сердце огненно, чудо-птица, ему и смерти, похоже, нет.
когда я вспомню, кем возродиться,
не смей заканчиваться во мне.
Часто люди уходят не оттого, что они хотят от вас уйти,
а оттого, что так к вам и не пришли.
Не душа - а сквозные дыры
От снарядов Любви Господней.
Этот город, пропахший дымом…
Тут полшага - до преисподней…
Как больничные коридоры,
Тут проспекты белеют ночью.
Этот город, пропахший морем -
Только вымысел, многоточье,
Только ветреных губ причастье
Перед нашим последним боем…
…Этот город, пропахший счастьем,
Вопреки негасимой боли…
Так странно знать, что рядом есть кто-то, о ком ты раньше не мечтал.
У кальмаров есть мозг пока они маленькие, а потом он за ненадобностью отмирает. Да у нас тут пол страны кальмаров.
Да будет слово звучать, как мантра!
Сползает вечный иллюзий саван…
Во мне разбужена саламандра…
Да будет сила Твоя и слава!
Да будут реки нести потоком,
Смывая прошлое… голос ночи.
Во мне запущена птица Бога,
Чтоб свить гнездо на глазах пророчеств, -
Где в кажом ритме и в каждом звуке
Сплетает небо венок из радуг,
Где тянут в Вечность родные руки…
Другого больше уже не надо…
Часто люди становятся чужими, чужие которые отдали бы всё, чтобы снова быть вместе, всё… но только не свою гордость.
Жить надо ради того, за что можешь умереть.
Пора, пожалуй, считать обновки - мой год коснулся меня крылом: четыре новых татуировки, один несросшийся перелом. Десяток вымученных историй, в песке оставленные следы. Два горизонта, парное море, чужие женщины у воды. Негромкий голос, неровный почерк, неуспокоенная душа. Одна любовь, от которой, впрочем, нам не останется ни гроша. Все получилось, к чему лукавить, давно задуманное сбылось. Вода по капле точила камень, пронзала сердце, ломала кость. Вернулась сила, сдалась природа - увидеть небо, в себя принять. И я стою на пороге года, так непохожего на меня. О чем подумать, кого представить, что загадать, открывая дверь? Господь меняет нас всех местами, уснула птица - проснулся зверь. Большие планы, живые цели, другие спальни и города.
Мы разорвали такие цепи, что не смыкаются никогда.
Всем ДАНО, не все умеют распознать, что именно…)