Люди бездушны. То, что они ошибочно называют душой и чему приписывают все эти бестолковые чувства не больше, чем лицемерие. Они не знают, что такое бескорыстность, не знают, что такое понимание, зато прекрасно знакомы с терминами «выгода» и «польза». Меня всегда удивляли те, кто верил, что помощь должна быть бескорыстной. Они искренне верили в то, что им помогают без собственной выгоды, а из простого доброго побуждения. Таких людей не бывает. Каждый в первую очередь заботится о себе и о своем благополучии. Каждый всегда будет оправдывать свои ошибки, умудряясь при этом чернить совесть других. Я не исключаю себя из этого списка, напротив, я никогда никому не стану помогать без собственной пользы, ведь я не наивная. Люди слишком быстро забывают добро, но с такой же скоростью привязываются к тем, кто это добро им оказал. Я научилась ожидать и принимать удары судьбы, а так же те, что исходят непосредственно от людей. Но я не враг себе и знаю, что намного легче смириться с подлостью того, кто чужд тебе, чем того, кто когда-то был тебе дорог. То, что я вижу в людях их истинную сущность, играет мне на руку - я не позволяю себе им доверять. Мы люди, нам свойственно выживать за счет других.
Когда два человека в первый раз занимаются друг с другом сексом, результаты могут быть самыми разнообразными: новая жизнь, новая инфекция, сильная взаимная неловкость и даже, изредка, удовольствие.
Можно искать во всем смысл. Можно его даже находить. Но я предпочитаю находить его отсутствие. Потому что только то в нас, что не имеет смысла, по-настоящему ценно. Не преследующая никаких целей любовь, беспричинная грусть, замкнутое в себе творчество, нелепые поступки или слова, не оправданные ничем. Это то, ради чего стоит жить. Что делает жизнь стоящей и интересной. Неугаданной. Внесистемной и бессхематичной. Очаровательной. Нательной. Околодуховной. Я люблю курить - потому что в этом нет смысла. Я встаю лицом к стене и слушаю тишину - потому что это не приносит пользы. Я боготворю необдуманную спонтанность, потому что в ней - обновление судьбы. Новая версия тебя, с внесенными улучшениями.
…Моё «люблю» горчит на языке, и в этом слове - вся земная нежность. Июльский воздух, птицы на реке, и космоса немая бесконечность. Моё «люблю» срывается во тьму, и в нём беснуются все тайны мира. Полночный шторм, целующий корму, морская соль и горькая текила. Зеркальный омут, призрачное дно, и отражение серебряного тела. Два сумасшествия сливаются в одно, стремясь остаться так, окаменело. Песок и медь, и солнечная пыль, и камень гор, и первозданность леса, размякший воск, искрящийся фитиль, бессмертье цвета, безымянность фресок.
Моё «люблю» разлито в тишине, сидит на стуле, прячется за шторой. Весенним зайцем скачет по стене, горит конфоркой, светит монитором. Обожествляет каждую черту - знакомый шрам и белизну коленки, упрямство смеха, детскую мечту, слепую ярость, резкую оценку.
Моё «люблю» - животная борьба, звериный голод по священной коже, укус в предплечье, красная губа, тепло перины, скомканное ложе. И сытый отдых на исходе сил, когда слова теряют назначенье, и буквы тают, как азарт кутил, обманутых надеждой на везенье…
«Мэ тут камам», - повторяет ветер…
«Я убью тебя», - рычит он. Она смеется. У нее браслеты звонки, а ночи жарки, за ее цветастой юбкой весь табор вьется, у нее глаза ребенка, душа цыганки. «Хэй, потише, - говорят ему, - Осторожно! Да она танцует так, что себя забудешь!» Острие ножа привычно ласкает кожу, и костер горит, и весело спорят люди. Он следит за каждым жестом, за каждым взмахом, у него в запястье шаг ее пульсом бьется, он запомнил, как она говорит и пахнет, а она глаза отводит и не дается.
Он стоит в тени, ножом вырезает что-то. Беспокойный месяц бродит по ветхой крыше.
У костра она танцует свою свободу.
«Я люблю тебя», - рычит он.
Она не слышит.
Только тогда, когда научишься читать людей ты поймёшь, кого из них ты хочешь перечитывать…
Загляни в меня. Видишь?! Сплошная одна полоса и множество, множество ломаных линий…
Подойди, обними и коснись пальцами моих губ… чувствуй, вбирай, слушай…
…как тишина невесомостью с_т_е_л_е_т_с_я_
Вот они, твои кисти рук, рисуют узоры: ажурных, тонких неровных разлук, а в глазах пропасть и мёртвая зона.
А я всё так же целую по памяти нежность, собираю палитру оттенков из слов неизбежность, зная, как красноречивы в молчанье - я/ты. Сложные?! Нет, просто ещё не придуман термин «тебя и меня», и я вновь и вновь погружаюсь на всю глубину, ненавижу утро… понедельник… средУ. Знаю, диагноз неизлечим и я всё чаще смотрюсь в тишину, пытаюсь начать с нуля, ломаю принцип «ты мой навсегда», а затем, как прежде, небо латаю, соединяя обрывки-слова… уходит земля…
Смотри же теперь в меня, в радужках глаз отражая себя… слушай, внимай, как в венах моих затаилось обратное «нет», переплетая немыслимо прошлое: в хрупкое, нежное, сложное… оттого проколы… прерывист пульс…
и твои изранены пальцы моих окровавленных губ…
Сколько в нас ещё останется городов? Сколько их дорог наш шаг разобьёт на рифмы? Я в Твоих руках упрямлюсь гитарным грифом, я держусь Тебя до дрожи внутри ладов.
Я умею быть неистовой и чужой, разъярённой, жаркой, дерзкой - порвутся струны. Нам с Тобой бывает трудно, чертовски трудно, только каждый Эту Музыку бережёт. Потому что в ней, под звуком, на самом дне, неподвластно никому, непроизносимо - сжата Нежностью до срока такая Сила, для которой нет преград и законов нет. Сколько в нас ещё останется суеты, придорожной пыли, песен, имен случайных…
Нас с Тобой то разлучают, то обручают.
А наше солнце улыбается с высоты…
За жизнь и умереть не страшно.
Никогда не верь господам… никогда…
Хорошие люди вокруг, это уже богатство, неизмеряемое всякими «бумажками»!!!
Законы людей не меняют, если люди не изменятся под закон.
В прокуренном кабаке беседы под горький эль:
Про дружбу и про любовь, про мытарей и калик.
Когда мы слегка пьяны, устами глаголет хмель,
И каждый из нас богат, и каждый из нас велик.
И каждый из нас мудрец, что топит свою печаль,
А тот, кто уже привык, о вечном заводит речь.
Мол, если горят мосты, не бойся сказать «прощай»
Всему, что на данный день, ты сам не сумел сберечь.
Ведь если горят мосты, то прошлого не вернуть.
Пред пропастью позабудь стоящих на том краю.
И выбери наугад свой Новый достойный путь,
В том полыме закалив шальную судьбу свою.
А там, за окном шел дождь, тянулась змеей гроза.
Нас слушал один чудак и лыбился во весь рот.
Поймав мой пытливый взгляд, он, глядя в огонь, сказал:
«Когда сожжены мосты - моря переходят вброд"*
Делать Ее своей:
Коротким взглядом обрисовать желанье и разом пресечь попытки моих намерений избежать. Медленно подойти, тонкость запястий в руки и зА спину, вплотную придвинуться, подбородок как можно ближе и, по возможности, не дышать. Блуждать глазами голодными по дьявольски привлекательным выточкам, наслаждаться испугом и замершим в ожиданье ласки вычерченным лицом, вдыхать ее, настойчивым языком раскрывая губы, съедать остатки сомнений нетерпящим отлагательств властным горячим ртом. Назад запрокинуть голову, отведать тонкую шею, уши, заманчивые ключицы, нетерпеливо стянуть на пОл. Она чуть заметно сопротивляется, слабо ругается, часто дышит, хочет, но закрывается, вцепляясь белыми кистями в мятый льняной подол. Улыбкой отметить ее старанья, погладить лопатки, оставить чулки, стащить кружевные тряпки и допотопное платье с плеч. Найти ладонью чуть ассиметричную грудь и лечь на нее скорее, не в силах сдержаться - лечь! Врасти в нее бедрами, двигаться сбивчивым тактом, сумбурным ритмом, мерить Ею углы, огибать исступленной спинкой резные диваны и стулья, роскошные кресла. В наручники и швырнуть на кровать, пальцами правой - в волосы, левой - внутрь, туда, где давно уже влажно ждут - им здесь самое место. Она изовьется петлей, глубоко задышит: змеится, шипит, ненавидит, невероятно щедра на густые проклятья. Выждать слегка, продолжать: впивается в плечи, хватает воздух, натягивается струной, скулит и вздымается, выливается, исступленно комкая платье.
Сделать Ее своей.
А после трогать кончиком языка, касаться, будить в ней остатки львицы, воюющей с жаждой страсти самозабвенно, рьяно. Смеяться, лениво отбросив груду демонстративных пощечин, прижать к себе, бедра по разным углам, опрокинуть на фортепьяно.
И вновь делать Ее своей.
Белые и пушистые - это игрушки. А люди - это те, что с грехами и болью.