То лучшее, на что способны люди - является для нас обычно приятным сюрпризом.
Иногда посмотришь на некоторых людей и сразу хочется спросить у них: Вам туалетную бумагу дать? а то изо рта… сильно воняет…
Тот, кто нападает на другого, сам находится во власти злобы. Исправление всякого плохого должно начинаться с себя, с освобождения дурных мыслей, а не с выискивания чужих ошибок.
Люди - словно одинокие лодки в океане жизни, и при этом каждая лодка мечтает стать катамараном.
Считается, что женщины думают сердцем, а там, где у нормальных людей, то есть мужчин, находятся мозги, у них живёт пустота. Очаровательная пустота! Лишённая логики, но наделённая даром предвидения, интуицией… Понять женщину не сложно, сложно её обмануть.
Говорить о совести имеют права те, кто ее не продавал…
Этот старый отель мне посоветовал друг.
Говорил, живописное место, сосны и ели.
''Освежись. На морозном зимнем ветру
проведи отпускные свои недели''.
Всего месяц прошел, как со мной порвала Янмэй.
Но в груди, как и прежде, стучали камни.
Я хотел убежать от города и от людей.
От людей, к которым она прикасалась руками.
Два часа в самолете, автобус, прокат авто.
И по узкой дороге все глубже в зеленую чащу.
Говорили, отелю уже за сто,
но вблизи он казался страшнее и старше.
Управляющий, очень вежливый господин,
был морщинист и стар, (как будто ровесник отеля).
Я ступил за порог прекраснейшей из своих зим.
Я вошел в этот дом,
где прожил две лучших недели.
Номер был небольшой, но уютный,
с видом на лес.
Постояльцев в ту пору было немного.
Снег летел с ослепительно белых небес,
и блестящей змеей извивалась дорога.
В тихом баре я пил раскаленный джин,
под мелодии сонного старого блюза.
И в груди расплавлялись осколки льдин,
и прошедшее не казалось такой обузой.
Я ложился спать, прислонившись спиной к стене.
Счет до ста и обратно,
сны сплетались, как кружево.
Но одной лунной ночью, как будто бы в полусне,
я услышал, как за стеной
заиграла
музыка.
Совершенные ноты ''Ballade pour Adeline'',
беззаботно бежали по клавишам.
Эта светлая музыка чистой любви,
заняла мое сердце до самого краешка.
Кто же этот сосед, в чьих ладонях живет волшебство?
Я дрожал, стуча в двери чужого номера.
Но когда в дверях показалось ее лицо,
мир сошел с мертвой точки,
он стал, как мечта,
огромен.
Ее звали Минчжу.
Я помню ее лицо,
ее длинные пальцы и маленькие ладони.
Ее черные волосы, завязанные венцом.
И глаза,
в которых легко утонешь.
Она так же сбежала из города, как и я.
Так же, как и я,
была брошена и разбита.
Ее руки несмело касались меня,
мои руки снимали ее белый свитер.
Я ласкал ее ночью,
в кромешной тьме.
Целовал ее губы, ключицы, волосы.
Бесконечное счастье цвело во мне,
и ростками тянулось к ее голосу.
Две недели прошли, как короткий час.
Меня ждал мой Гонконг,
живущий на бешеной скорости.
Я совсем не желал говорить: ''прощай''.
И боялся сказать ''люблю'',
из-за глупой гордости.
В девять вечера, я снова стучал в ее дверь.
Мне достаточно было
услышать всего одно слово.
Но она не открыла,
и в сердце моем метель
закружила,
и сжала ладонями горло.
''Где та девушка, из номера двадцать три?'' -
я спросил управляющего,
выбежав спешно.
Он смотрел на меня, и сердце застыло внутри.
Он смотрел на меня,
как будто бы,
я - сумасшедший.
''Этот номер закрыт уже восемь лет.
Был прискорбный случай, ужасное самоубийство.
Молодая девушка, (я помню лишь силуэт),
была найдена мертвой, повешенной. И в записке
что она написала на рваном тетрадном листе,
а потом положила под старую статую Будды,
было только две фразы: ''Простите меня, вы, все'',
и еще: ''я тебя никогда не забуду''.
С каждым словом его,
мое сердце падало вниз.
Я подумал, что может, и правда, спятил.
Я ушел, ощущая тяжесть ее руки.
Ощущая тепло ее нежных объятий.
Я вернулся в Гонконг, в свой одинокий дом.
Ожидая мучительно долгое лето,
коротая бессонные ночи, иду на балкон,
покурить,
считая часы до рассвета.
И когда в лучах солнца танцует пыль,
моя Минчжу тихонько подходит ко мне, босая.
Я целую ее, как будто уже привык.
И как будто бы, она все еще здесь.
Живая.
Только взаимный страх делает союз надёжным.
Выживает тот, кто вовремя жмёт на спусковой крючок.
Тёплые люди.
За что же их так называют?
Встроенных нет в них каминов, печей, батарей.
С виду обычные, а приглядишься - сияют
Светом таким, от которого сразу теплей.
С ними легко и уютно в любой обстановке,
С ними уходит тоска, исчезает печаль.
С ними совсем забываешь, что значит «неловко»,
Есть лишь одно - расставаться мучительно жаль.
Тёплые люди разделят с тобой все заботы,
Честно оценят, без лести и лживых прикрас.
Если не рядом, они улыбаются с фото,
Через бумагу согреют теплом своих глаз.
В чём их секрет?
Да, поверьте, что нет здесь секрета,
Просто, огромное сердце у этих людей!
Вот он - источник тепла и душевного света,
Самых крутых нагревателей в мире сильней.
Людей вокруг так много добрых,
что страшно к ним спиною встать…
Вновь Новый Год сверкает позолотой…
Танцует самбо неуклюжий снег…
А Вы одни и ищете кого-то,
Сминая в пальцах пачку сигарет.
Коньячный шарм, звон проклятых бокалов.
Гудят слова и бьёт в висок тоска.
И небеса дрожат под звон хоралов,
Роняя звёзды на слепого пса.
Он слишком стар. Его уже не помнят.
Теперь другой Вам верно стал служить…
Приказы Ваши для него законы.
Он даже смог Вас чуточку. любить…
Он нагл и молод, и рождён был в Солнце.
Всегда готов сидеть у Ваших ног.
Казалось бы, он мило так смеётся,
Но он всего лишь глупенький щенок.
Пройдут года. В один прекрасный вечер
Вам надоест его щенячий взгляд.
Он станет старой и ненужной вещью,
Которую не любят, не хотят.
Вновь Новый Год сверкает позолотой.
Винил устало из угла шипит…
Вы по привычке ищете кого-то,
Кто б верным псом стал преданно служить.
сколько нас таких, утонувших вдруг? захлебнувшихся декабрём? старый год умирает, мой юный друг, разве вспомним потом о нём? как зима забиралась в колючий шарф, целовала тебя в висок… ты выходишь во двор, никуда не спеша, и подводишь опять итог:
ничего не осталось в сыром нутре - ни влюблённостей, ни огня, будто разом прозрел, постарел, сгорел, будто выцвел и полинял. будто в самой грудине завёлся сплин - ледяной белоснежный ком. ты выходишь из дома. совсем один. но от этого - так легко…
никаких тебе рук, что ласкают и врут, никаких тебе глупых клятв, потому что привязанность - это спрут, и в укусах его - лишь яд. потому что привязанность - это хмель, это узел, хомут, клеймо. это бойня, расстрел, самосуд, дуэль. это город, больной чумой.
так что слава зиме, вымывающей хворь, словно пенистый океан. забывай это всё - не лелей и не холь, не тревожь заживающих ран.
всё проходит. и вечер опять горит светом окон, чужих гирлянд. и дома будто в пепле, и снег летит, и случайный прохожий - пьян.
сколько нас таких, утонувших тут? захлебнувшихся декабрём? ты идёшь, но меняется твой маршрут - с каждым годом и с каждым днём.
Запотело окно и на улице стало прохладно.
Нежный снег января заметает простуженный город.
И рука на узорах зимы пишет главы романа,
Что расшиты усталостью и нестерпимою болью.
А в вечерних трамваях торопятся Ангелы к спящим.
(Их бумажные крылья трепещет танцующий ветер)
Разве можно винить нас за то, что в надежде на счастье
Мы устали молиться ночами и верить как дети?
В синих парках, в своём одиночестве дремлют тропинки
И им снятся, наверное, парочки скромных влюблённых…
Заметают следы, разбиваясь о Вечность, снежинки,
Обнуляя истории тихо и отстранённо…
Запотело окно и на улице стало прохладно.
И мечтают о лете в своих сновидениях птицы.
Этот сказочный вечер пропитан заснеженной тайной,
И я пальцем пишу на стекле тебе длинные письма.
Жить с открытой душой - не каждому по силам, большинство замыкаются.