Зюкин пошел за хлебом. На дверях магазина криво было пришпандорена картонка с лаконичной надписью: «Забастовка!»
Зюкин хмыкнул и не поленился пройтись до другой булочной. Успел застать полупьяного грузчика, пристраивавшего к дверям фанерку. Вверх ногами. Зюкин скособочился и прочел на ней: «Мы бастуем!».
- По какому поводу-то? - поинтересовался он у грузчика, озадаченно смотревшего на свою работу.
- А из-за чего у нас могут бастовать? - сказал тот, возвращая фанерке нормальное положение. - Зарплату не платят. Хотя, по мне так, - за что пекарям и торгашам платить, когда хлеба все равно нету. Фермеры бастуют, зерно не убирают…
- А те из-за чего?
- Я тебе что, справочное бюро? - обиделся грузчик. - Ныне все бастуют, от шахтеров до уборщиц, не разбери-поймешь…
- Так уж и все, - бормотал Зюкин по дороге домой. - Я, к примеру, не бастую. Толку от этих забастовок, все равно денег в бюджете не прибавится, а даже наоборот…
Дома он обнаружил сына Кешку.
- Ты почему не в школе? - хмуро спросил Зюкин у отпрыска.
- Так это, учителя бастуют! - радостно сказал Кешка. - Папа, я включу телек? Все равно уроки не учить.
- Включай, - махнул рукой Зюкин. - Недоучка. На занятия-то теперь когда?
- Не знаю, - беспечно отозвался Кешка. - Как только учителя кончат бастовать, мы начнем…
- Что-о?
- В натуре. Будем требовать снижения стоимости завтраков и обедов. Между прочим, из твоего же кармана по стольнику за день платить придется. Охота тебе?
- Облезут они с моего стольника! - неожиданно взьярился Зюкин. - Тут получаю-то несчастных пятьнадцать тыщ…
«А почему, собственно, мне так мало платят? - стукнуло вдруг в голову Зюкину, инженеру с двумя образованиями. Ему и раньше это стукало, но сегодня особенно сильно. - За каким чертом я учился, повышал квалификацию, аттестовался каждый год? Чтобы получать вшивых пятнадцать тыщ, которых теперь хватает Кешке только на завтраки и обеды, да мне на сигареты остается? Не, так дело не пойдет!»
Он снял трубку, набрал номер.
- Парфеныч, ты сколько получаешь? - спросил он у своего приятеля из соседнего отдела.
- Ты хочешь сказать: сколько мне подают? - хохотнул Парфеныч. - Сам же знаешь, не больше твоего.
- Так может, нам - того… - жарко задышал в трубку Зюкин, - забастовку объявить?
- Не-а, вздохнул Парфеныч. - Лично я пока не могу: жена бастует вторую неделю вместе со своей школой. Живем на мою зарплату. Вот как только учителя закончат, тогда пожалуйста.
- Штрейкбрехер ты! - нехорошо выругался Зюкин.
На том конце молча положили трубку. Кому бы еще позвонить, заручиться поддержкой в справедливой борьбе? Обнаглев, набрал номер своего заведующего отделом. У него зарплата тоже не ахти. В трубке щелкнуло и приятный женский голосок объявил:
- Приносим свои извинения абонентам в связи с начавшейся с сегодняшнего дня предупредительной забастовкой связистов.
Мы требуем…
- А, чтоб вас! И не побастуешь как следует, - чертыхнулся Зюкин. Захотелось есть. Но на плите, в холодильнике было хоть шаром покати. А на столе белела записка: «Зюкин, в связи с твоим, более чем двухчасовым немотивированным отсутствием, я объявляю забастовку и ухожу в кино. Ужин приготовишь сам! Светлана».
- Вот как! А я в ответ на твою объявляю свою забастовку! - злорадно сказал Зюкин. И принципиально уселся бездельничать. Газеты почитал, телевизор посмотрел. А там одно и тоже: забастовки, митинги, демонстрации.
Скучно.
Посидел Зюкин, послушал свой негодующе урчащий желудок, да пошел на кухню, картошку чистить. Уж больно есть хотелось. Да и наследника надо было кормить.
Так и не получилось из Зюкина забастовщика. Не созрел еще.
В любом любимом мужа блюде,
Всегда присутствует морковь.
Вот думаю, наверно это
любовь.
Слыть неуступчивым и смелым
Легко героям лишь в кино,
В делах житейских быть умелым,
Увы, не каждому дано.
А словом считается даже союз,
Частица и та им считается,
Но нас же, коллеги, терзает искус
Одним многословием маяться.
И вот уж не стих, а бассейн под пером,
В нём всё от и до - «филигранное"*…
Куда только деться нам с этим добром:
С «бассейном», с «тазами» и с «ваннами».
- Вот гляжу я к им в замочную скважину -
как в квартире у их все загажено!
- У тебя, что ль, в «терему» все пучком?
- А моя скважина заткнута бычком!
Как сладко, подруги, друзья,
В среде обитать поэтичной:
«Стих классный!" - пишу щедро я,
„Ваш тоже," - мне пишут,-“ отличный!»
Хоть сладкого много не съесть,
Но мы не сдадимся так просто…
Мне пишут: «Без слёз не прочесть
Ваш стих про кресты и погосты!»
«И ваш," - набираю в ответ, -
«Про свечку за мёрзлым оконцем!»
«Вы»,-пишут, - «похожи на свет!»
«А вы," - отвечаю, - «на солнце!».
Глюкозы в избытке в крови,
И кровь загустела, как лава,
Мне пишут: «Свет, плюсик лови!»
«И вам," - отвечаю ,-«плюс, Клава!»
- Кто, я гоню самогон? Это ты гонишь! А я с ним живу…
как трудно быть неадекватной
сначала пей на стол влезай
потом пой песни ленинграда
потом рассказывай зачем
живу спокойно на болоте -
Любви, страстей не просит взгляд…
Так нет же ходит… и из лука
стрелят)))…
Последняя любовь - от чёрта.
Все эти лексусы, айфоны, шубы, кольца… понты для приезжих. А я баба простая, мне бы корону на голову, трон под попу и мир во всем мире… и больше ничего не надо.))
Каждая женщина после расставания с мужиком, представляла, как в будущем, она такая выходит из своего кабриолета, а он такой умер от сибирской язвы.
Театрал - человек, который выучил наизусть
расписание антрактов и весь репертуар буфета.
Встал Гошев утром, ближе к обеду. Глянул на календарь - а ему еще позавчера надо быть на работе.
- Лучше позже, чем никогда! - решил Гошев, и стал собираться в офис. Ну, глаза продрал, физию вроде разгладил, нос красный припудрил. Зубы чистил-чистил, чуть не до корней стер. К жене подходит и говорит:
- Понюхай!
И как дыхнет на нее! У Наташки глаза помутились, она по стеночке, по стеночке, и на пол прилегла.
«Надо чем-то посильней перебить перегар» - думает Гошев. Взял и съел полголовки лука. Опять подошел к жене. Та уже вроде начала приходить в себя. А Гошев ей: «Х-ха!» - прямо под нос. Наташка зажала рот ладошкой и побежала в ванную.
«Ты смотри, и так не проходит», - изумился Гошев. Полез в холодильник, чтобы поискать чего-нибудь запить всю эту чудовищную абракадабру, образовавшуюся у него в организме. И видит - там, вдали, за тазиком так и не осиленного за многодневный праздник винегрета, лукаво посверкивает бутылочка водки. Гошев в раздумии потянулся к ней, чертовке.
«Оно бы и не надо больше, - печально сказал он сам себе. - Но, как говорится, клин клином…» И выпил.
Принюхался к себе - надо же, всё, ничем больше таким не пахнет! Так разве, чуть-чуть. Тогда Гошев еще тяпнул водочки. Запах совсем прошел. И Гошев направил свои стопы, как он думал, на работу. Но, увы, стопы его больше знали, что нужно сейчас их хозяину. И привели его опять к дивану.
Спи, Гошев! Не один ты такой! А работа… Что работа? Все равно еще с неделю после праздников, не меньше, нигде в стране толком не будет никакой работы… Так, одна видимость. Так что спи спокойно, дорогой товарищ!
едешь в детстве в садик
санки снег мороз
кто бы на работу
щас вот так отвез