Как много мы теряем.
Когда глаза молчат.
Когда душою манишь,
А отклики дрожат.
Как много мы теряем,
Слова в себе таим,
И сердцем понимаем
И плачем… но молчим.
Отец всегда учил меня, что давать в долг нельзя родственникам, друзьям и незнакомцам.
Не проходят годы даром.
И уже много утекло воды.
Бог подарил женщине право.
Оставлять на тебе следы.
.ПОБЕДА… ПОБЕДА…
Два людоеда подрались тысячу лет назад.
И два твоих прадеда, два моих деда, теряя руки, из ада в ад, теряя ноги, по Смоленской дороге по старой топали на восход, потом обратно. "
… и славы ратной достигли, как грится, не посрамили!
Да здравствует этот… бля… во всем мире…
…солоночку передайте! А вы, в платочках, тишей рыдайте.
В стороночке и не группой.
А вы, грудастые, идите рожайте. И постарайтесь крупных.
Чтоб сразу в гвардию. Чтоб леопардию, в смысле, тигру вражьему руками башню бы отрывали…
…ик! хули вы передали? это перечница…"
А копеечница …
- это бабка, ждущая, когда выпьют.
Давно откричала болотной выпью,
отплакала, невернувшихся схоронила,
на стенке фото братской могилой
четыре штуки, были бы внуки,
они б спросили, бабушка, кто вот эти четыле…
«Это Иван.
Почасту был пьян, ходил враскоряку,
сидел за драку,
с Галей жил по второму браку,
их в атаку горстку оставшуюся подняли,
я письмо читала у Гали, сам писал,
да послал не сам,
дырка красная, девять грамм.
А это Федор. Федя мой.
Помню, пару ведер несу домой,
а он маленький,
дайте, маменька, помогу,
а сам ростом с мою ногу,
тяжело, а все-ж таки ни гу-гу,
несет,
в сорок третьем, под новый год,
шальным снарядом,
с окопом рядом, говорят,
ходил за водой с канистрой,
тишина была, и вдруг выстрел.
А это Андрей.
Все морей хотел повидать да чаек,
да в танкисты послал начальник,
да в танкистах не ездят долго,
не «волга»,
до госпиталя дожил,
на столе прям руки ему сложил хирург,
Бранденбург,
в самом уже конце,
а я только что об отце такую же получила,
выла.
А это Степан.
Первый мой и последний.
Буду, говорит, дед столетний,
я те, бабке, вдую
ишо на старческий посошок,
сыновей народим мешок
и дочек полный кулечек,
ты давай-ка спрячь свой платочек,
живы мы и целы пока,
четыре жилистых мужика,
батя с сынами,
не беги с нами,
не смеши знамя,
не плачь, любаня моя,
не плачь,
мы вернемся все,
будет черный грач
ходить по вспаханной полосе,
и четыре шапки будут висеть,
мы вернемся все,
по ночной росе,
поплачь, любаня моя,
поплачь, и гляди на нас,
здесь мы все в анфас,
Иван, Федор, Андрей, Степан,
налей за нас которому, кто не пьян…"
Павел Шестаков
«НАПИШИ МНЕ ПРО ВОЙНУ…»
Таскают эту несчастную Победу каждый на себя кому не лень. Ваши деды, наши деды…
Я смотрю на таких иногда и думаю:
- «А ты? Вот ты именно? Кого и когда победил?..»
…Было дело, на 9 мая кандагарский народ, кто остался, кто мог, подъезжал в Москву к кинотеатру «Зарядье», что был в гостинице «Россия».
Там, на ступеньках спуска к Москве-реке сидели, по стаканчику выпивали, и один полный на газетке стоял. Накрытый куском чёрного хлеба.
Про Победу вроде не говорили ничего.
А что про неё сказать-то?
Помолчать, да помолиться внутри своей памяти…
- Напиши мне про войну
Говорили журналистские начальники.
Бессмысленно - не читают.
Неприятно людям читать про это, потому чувствуют свою беспомощность…
Войной научить людей мирной жизни радоваться?..
Это к тем, которые воевать не будут ни за что…
…Просто фразы какие-то всплывают в памяти…
- «…Если бы я был художником - рисовал бы солдат только спящими…»
- «Им интересно, как это был человек на войне и убивал.
В глазах у них вопрос - как это?
Убивать человека?
И мне иногда хочется ответить - просто…
И взять автомат…»
Еще вспоминаю вставную челюсть дяди Васи в стакане
с водой.
Рядом с пачкой «Беломора» на табуретке у его кровати.
Дядя Вася громко храпел, когда спал.
И вкусно вонял табаком на всю комнату.
А с восходом солнца просыпался всегда весёлым.
Может, потому что живым?
Откуда мне тогда знать было, мальчишке десятилетнему?
Всовывал челюсть в рот.
Закуривал, смотрел, как я разглядываю круглые шрамы на его щеках и сказал однажды:
- Вот так вот пуля прошла. Через одну щёку, через другую вылетела. Потому и без зубов…
И смеялся опять.
А потом я помогал ему запрягать лошадь в телегу, застланную соломой, дядя Вася брал кнут, но тут выбегала тётя Шурёна с криком:
- «Погоди, погоди, Вась…».
Лезла к нему в карман пиджака и вытаскивала оттуда «чекушку»:
- Дома целее будет… Теперь езжайте…
Дядя Вася опять смеялся, качал головой, взмахивал кнутом и щёлкал им в воздухе так, что лошадь вздрагивала от звука и срывалась с места:
- Нно! Раскудрить твою едрить!
Кричал ей дядя Вася, клал кнут, и пока повозка набирала скорость, он выгребал из соломы ещё одну чекушку, запрокидывал её в себя, щурился на восходящее солнце, которое пробивалась лучами из-за деревьев вдоль реки, и на голубое небо любовался…
И лошадь радостно увлекала нас в новое путешествие, задирала хвост и клала из-под него, а я удивлялся, как она умудрялась не запачкать упряжь…
Вот такой была его Победа. Дяди Васи…
нна Гольц-Хохлова
В воздухе не было ни табака, ни лука.
Люди в домах содрогались от каждого стука,
Дождь поливал цветы и топил в траншеях.
Город в промокшей листве уже был по шею.
Только народ не пытался выжить, многие не пытались,
Транспорт в метровых лужах сливался в танец,
И заглушал тревожные крики чаек.
Ради кого все это? Как его величают?
Я шел босой, а люди смотрели вослед мне косо,
Дым сигарет потихоньку вливался в воздух
И растворялся в нем в считанные минуты.
Где-то вдали уже слышался запах лука,
Белого меда и цитрусовых духов…
Там человек хороший просил о жене Богов,
Но не дождавшись ни одного ответа,
Снова ложился в койку с включенным светом.
Поезд поедет в небо. В самую глубь него.
Звезды там напиваются каждый вторник.
Страх тебя одолел и в горле немеет ком,
А цвет лица такой, будто ты - покойник.
Завтра мы будем дома считать выходные дни.
В городе, где не любят горячий кофе.
Боже, прошу, дай минуту пока мы одни,
Чтобы он взглядом съел этот гордый профиль.
Дом мой, не будь пустым и не верь чужим,
Не открывай дверей даже для знакомых.
Поезд везет нас вверх, в небе он кружит,
И с высоты пахнут ландыши по-иному.
Хотим быть любимы! Хотим быть желанны!
Неповторимы. Как май, долгожданны.
Все дни и все ночи стараемся очень
Унылую осень надолго отсрочить.
Меняем прически, меняем наряды,
В дань моде меняем привычки и взгляды.
Кружимся, хлопочем, чтоб время не смело
Над нами вершить свое гнусное дело.
Мы в рыжий - седины, мы в ботекс - морщины.
Диета, массаж, тренажер, каротины.
Расправлены плечи, подчеркнуты талии:
Пусть годы в испуге - за дальние дали.
Готовы на жертвы, готовы на траты:
Кино, вернисажи, концерты, театры,
Бассейны и шейпинг, спортивные залы,
Солярий, чтоб тело загаром сияло.
Мы женщины! Мы не умеем сдаваться.
Готовы за счастье со временем драться,
Ведь любящий, искренний, ласковый взгляд
Нам денег дороже, похвал и наград!!!
Чем больше живешь, тем больше теряешь.
Порой, люди перестают подавать признаки жизни, своей жизни в вашей…
Выбор всегда внутри нас. Только кто-то дилетант, а кто-то ас.
Чтобы иметь возможности путешествовать, нужно много работать. А когда много работаешь, нет времени на путешествия.:-) :-)
ДА НЕ СУДИМЫ БУДЕТЕ
Не знаю, что сказать. Ведь я там не был, -
Я разминулся с волкодавом-веком*.
А я сумел бы под колымским небом
И выжить, - и остаться человеком?
Когда цена всей жизни - пайка хлеба?
Легко решать из глубины дивана,
Кому презренье, а кому - награда.
А я б не стал в сугробах Магадана
Униженно вымаливать пощаду,
Когда уже взвела курки охрана?
Приятно за чайком и пирожками
Бестрепетно судить чужие души.
А я бы смог под Соловецким камнем
Лечь - не предав, не сдавшись, не прогнувшись?
Чужая ноша кажется легка мне…
Нет. Не был. Не судим. Не привлекался.
Не предавал. Не сочинял доносы.
Но я не знаю, в чём бы я покаялся, -
И не под пыткой, просто на допросе,
Когда бы на Лубянке оказался.
Я разминулся с веком-волкодавом*,
В том нет моей вины и нет заслуги,
Что в прошлом незабытом и недавнем
Не обагрил невинной кровью руки
И не погиб безвестно и бесславно.
Размеренно привычно
Живу как раньше поживал
Дела идут отлично
Пока я к ним не приступал
По совести стараюсь жить достойно.
Честней меня на свете не видали.
Я заплатил налоги и живу спокойно!
…на лавочках, в подвалах, на вокзале.
В сердце грусть и пальцы по ладам.
Зазвучал душевный перебор.
Буду петь на перекор годам,
Не забыть бы главное аккорд. Освежая в памяти мотив,
Вспоминая строки и слова.
«Беленькую» до краев налив,
Трезвым быть хочу увы едва. Прошагав чуть больше сорока,
Не один измерил жизни путь.
Только вместо радости тоска,
Годы не исправить, не вернуть. А душа болит и ноет вновь.
Ковыряясь в пепле прошлых дней.
Что любовь!? Не верю я в любовь!
Разные у нас дороги с ней.