Ты не красавица… ну что ж. Не ты же в этом виновата. Ведь ДНК не разогнешь, природы силы маловато…
Хочу прояснить ситуацию -
Сложилась она не корректно…
Моё игнорируя, авторство,
Стихи полетели эффектно.
Особа, присвоив чужое,
Не думала извиняться -
Вдруг - обращение злое,
И начала насмехаться.
Не гоже, никак, так делать!
Стихи дороги, как дети -
Мы пишем их в сердце мелом,
С добром выставляем в сети.
И если стихи по нраву,
То автора - уважайте,
Не сыпьте в душу, отраву,
Себя воровством не марайте.
Не надо нам величаний -
Мы ждем, пониманья от вас…
Вы можете, просто, в молчанье -
Поставить автору - «класс».
автор Людмила Купаева
В жизни сколько страшного, столько и интересного)
«Не грусти моя подруга,
Солнце светит за окном!»
я прошел сквозь льды и вьюги
я принес тепло в твой дом)))
полюбуйся, на тюльпаны
посмотри, в фиалкин глаз
так изысканно фатален мой приход
в который раз…
… я с тобой
а это значит
расцветет твоя краса
и придет с любовью счастье
… ведь на то нам и - Весна!!!
Жизнь - путь к себе. И по нему идя,
однажды встречу обязательно… тебя.
Ну, что ж ною, в самом деле,
Пора забыть и отпустить,
А то совсем уж, еле-еле.
Так невозможно дальше жить
Существовать в одном глаголе,
Забыть себя, и лишь пахать?!
Сама себя держу в неволе,
А мне бы крыльями махать)
Ведь все прекрасно, что ж я плачу!
Здоровы, живы все, и всё!
Надо притягивать удачу,
И говорить: все хорошо!
Надо почаще улыбаться
Самой себе и всем вокруг,
Уже ведь должен разорваться
Весь этот замкнутейший круг!
Пусть бы мужчина появился,
Хоть поухаживал за мной!
Мой мир земной преобразился
И я развеялась душой.
Хочу цветочки и подарки
И обнимашки под луной
И чтоб в Тайланд поехать жаркий
И обрести души покой.
Не умирать, а оживляться,
Не дожидаться - а летать!
И в жизнь по-прежнему влюбляться
И ничего не ожидать.
Жить существующим моментом,
Открыть глаза и просто - жить!
Ведь жизнь летит, как кинолента
Уж точно в ней не нужно ныть!
Как не хватает мне поддержки,
Ведь очень хочется упасть
Обид тяжелых передержки
И выкинуть бы всю напасть.
Остатки разочарований,
Пора ненужное почистить,
Не умирать от ожиданий,
А просто все внутри очистить.
Снаружи тоже не мешало б Раздать иль выкинуть совсем,
Укрыться нежным одеялом
От сумасшествий и проблем.
Остыть, согреться - все в едино
Собраться внутренним теплом,
Как не крути, все ж будут мины,
Об этом я подумаю потом.
Сейчас мне как-то нужно выгребаться,
Пока не утонула с головой,
Принять в себе, что можно ошибаться
И оставаться в глубине с собой!
Принять вокруг все то, что происходит,
Не опуская рук, идти вперед!
Ведь солнце каждый день восходит
И за закатом - есть ВОСХОД!
Идут года и я взрослею
А с тем что дорого друзьям
Тихонько вспоминаю в воскресенье
Отбросив повседневные дела
В тот день когда приходит новый
С осознанием открываются глаза
Все те кому ты очень дорог
Не бросят на дороге
Где ты испить решился из ручья.
Интересно, почему мы любим одних, думаем о других, а живем с третьими?
Случается, самые обыкновенные фразы, сказанные по пустякам, становятся, что называется, учительными. Важен момент, в который произносятся эти простые и, быть может, неинтересные фразы. Если момент подходящий, то и расхожие слова, употребляемые нами по нескольку раз на дню, могут обрести особый смысл и даже вызвать некие, более или менее содержательные, размышления. А вот удобоприменительность момента - вопрос загадочный и легковесному объяснению не подлежит. Тут уж все: как получится…
Однажды, второго февраля мы отмечали у отца архимандрита очередную годовщину Сталинградской битвы, в которой он принимал самое героическое участие. Батюшка был известен крайней строгостью по отношению к себе и безграничной доброжелательностью ко всем остальным людям. Его уже донимали всякие немощи, так что из кельи он выходил редко, разве только на службу иногда: помолиться со всеми, причаститься… Жил, можно сказать, в молитвенном уединении. Но Сталинградскую победу отмечал неуклонно. И всякий, кто помнил, что именно произошло второго февраля сорок третьего года, мог зайти к нему. Празднование совершалось в полном согласии с традицией, начало которой, как мы понимали, было положено еще на передовой. Каждому вручались две мятые алюминиевые крышки от термосов: в одной - сто не сто, но граммов пятьдесят фронтовых, в другой - специально приготовленная закуска: зеленый горошек в собственном соку, перемешанный с мелко нарезанным соленым огурчиком. Мы выпивали крышечку «за победу!», подкреплялись кулинарным изыском и пиршество завершалось. Хозяин кельи в этом занятии не участвовал по привычной склонности к аскетизму. Да тут еще присоединился к нему молоденький пономарь, пришедший с одним из священников: он строго отверг предложение и взирал на все с видимой осудительностью.
Рассказывать про войну отец архимандрит не любил:
- А чего там рассказывать? Наступаем, отступаем, окапываемся. Опять наступаем. Того убило, этого ранило. Того похоронили, этого - в госпиталь. Другого убило, меня ранило. Его похоронили, меня - в госпиталь. Подлечили - опять: наступаем, отступаем, окапываемся. Война - дело неинтересное, - и улыбался.
Обычно такие встречи проходили в разговорах о всяких церковных новостях: где чего построили, кого куда перевели по службе, но тут батюшка вдруг спросил, а из нас-то кто-нибудь бывал в Сталинграде? Оказалось, что, кроме меня, никто.
- В какие, - спрашивает, - времена? Наверное, Волгоградом назывался уже?
- В начале пятидесятых, - говорю, - самый что ни на есть Сталинград.
И ему, не видавшему город с февраля сорок третьего, стало так занимательно, что он потребовал от меня полного описания.
Мы с отцом плыли тогда по Волге на пароходишке - еще колесном: в ту пору по Волге ходило немало таких судов, на плаву был даже «Яхонт» - реликвия с кормовым колесом. А буксиры так почти все были колесными: знаменитые черно-рыжие, непомерно широкие, из-за выпирающих по бортам колес.
Сталинград спешно восстанавливался, была уже построена парадная лестница на берегу Волги, над развалинами тут и там поднимались дома, ходил трамвай. Мы доехали до Мамаева кургана и взобрались на него. Курган был усыпан позеленевшими гильзами. Я насобирал их, а отец, просмотрев, выбросил все немецкие: «Может, пулями из этих гильз убило кого-то из наших». Всюду по сторонам виднелись могильные холмики: где с жестяной звездой, где с табличкой, а где и без ничего. Местами в траве белели россыпи костяного крошева…
Другой батюшка рассказал, что один из его родственников - дядька что ли - был ранен под Сталинградом и потерял ногу. И просил, если кто окажется в тех краях, поискать - может, найдется, а то протез ему надоел.
Отец архимандрит слушал с почтительной благодарностью, воспринимая наши истории как подарки, как посильное приношение к празднику. Приношение Сталинграду.
Тут я вспомнил еще рассказы матери: с выездной редакцией «Комсомолки» она попала в Сталинград вскоре после освобождения. Надо было налаживать выпуск газеты и одновременно заниматься детьми: в городе оказалось неожиданно много детей - тысячи детей, загадочным образом переживших зиму на линии фронта. Когда прошлым летом ребятишек собрали на берегу и начали перевозить через Волгу, немцы старательно разбомбили переполненную баржу с красным крестом. Жуткое это событие нарушило план, и ребятишки порасползались. И вот теперь их собирали, откармливали, лечили. Для самых мелких - «детские сады»: выберут среди развалин место поровнее, посадят человек двадцать в перевернутые немецкие каски, а над всем - девушка-боец с автоматом. Она - и воспитатель, и заведующая, и завхоз, и охранник. Днем солдаты приносят еду, а на ночь малышей укрывают в ближайшем подвале: там есть тюфяки, одеяла и печка-буржуйка.
Летом на другом берегу Волги устроили пионерский лагерь - дети жили в шатровых солдатских палатках. Для развлечения и боевой подготовки то и дело проводились военные игры. Как-то заметили, что один парнишка уклоняется от военных игр, и пристыдили его, обвинив в трусости. В ответ он неохотно предъявил медаль «За отвагу» и сказал, что с деревянным автоматом бегать не будет, ну, а если понадобится, сможет и оборону организовать, и наступление. Сообщили военруку-инвалиду. Тот пришел, побеседовал и велел отрока больше не трогать: «Свой парень - фронтовик», - но при этом выглядел заметно встревоженным. Той же ночью оба фронтовика по-разведчески незаметно пробрались за территорию лагеря, и мальчонка сдал свой тайник - до утра топили в реке пистолеты, гранаты, боеприпасы, с помощью которых и предполагалось организовывать хоть оборону, хоть наступление.
А первого сентября открыли первую школу: ремонт закончили только к утру, сильно пахло сырой штукатуркой. Присланная из Москвы молоденькая учительница начала урок. Она торжественно поздравила всех с разгромом немецко-фашистских войск под Сталинградом, с открытием первой школы, с началом учебного года, а потом стала называть фамилии учеников и расспрашивать о родителях. Дети отвечали: «Отец погиб на войне, мать угнана в Германию… Отец погиб на войне, мать убита в бомбежку… погиб… убита… убит…». Учительница выбежала в коридор и, прижавшись лицом и всем телом к невысохшей еще стене, даже не зарыдала, а завыла - истошно, пронзительно. Девушки-штукатуры, стоявшие у дверей, тоже плакали. А когда вышедшие из класса ученики стали всех успокаивать, завыли и девушки, и общий вой достиг какой-то невероятной силы и высоты. Учительница, перемазанная в штукатурке, обессилено сползла на пол. В конце концов ребята всех успокоили, взрослые вытерли слезы, отмыли учительницу и занятия благополучно продолжились. Вот, собственно, и все, что я мог рассказать…
Мы уже пили чай. Тут-то и прозвучали необременительные слова, которые для присутствовавших гостей - исключая, пожалуй, пономаря - стали уроком. Казалось бы: после таких бесед - и совсем пустой лепет… А вот поди ж ты!
Батюшка, как всегда в этот день, предложил овсяное печенье - оно напоминало ему какие-то галеты военной поры. Строгий молодой человек сказал укорительно:
- В постные дни - не ем. А была не то среда, не то пятница.
- Почему? - робко спросил хозяин.
- У нас его продают в коробках, а на коробках написано, что в состав входит яичный порошок, потому и не ем.
Батюшка улыбнулся и тихо сказал:
- А у нас его продают в пакетах, и на пакетах ничего не написано, так что я - ем.
Вот и все простые слова.
Через несколько дней отец архимандрит принял схиму. А юноша с отличием окончил семинарию и стал священником. Служил на одном приходе, на другом, на третьем, теперь, кажется, на пятом или шестом: ни с кем не уживается, всех поучает, и все у него как-то внешне, внешне…
А мы, тогдашние гости, при случае любим угостить друг друга овсяным печеньем и всякий раз вспоминаем: «на пакетах ничего не написано, так что я - ем»
Жизнь очень даже прекрасна. Если особо к ней не приглядываться. Но если ты всё же решил к жизни хорошенько приглядеться, то старайся моргать как можно чаще.
Жизнь - увлекательный фильм, но старайтесь не проспать его
Глаза твои ярче солнца,
Радуют, радуют взгляд,
Чисты они будто лучик в оконце,
Иль прекрасных камней водопад.
Рядом с тобой я словно в сказке,
Детской, игривой, смешной,
Слушать твои буду долго рассказы,
Улыбаться буду ночью и днём.
Знаю, заявится злобное время,
Решит всё злодейка судьба,
Разведёт нас, оставив тяжелое бремя,
Что же, вот, делать тогда?
Опускаются вновь наши руки,
Нужно терпеть в себе - боли и муки,
Но воля приходит, как ясное утро,
С бездны поднимет тебя.
В глазах отреченность от мира сего,
Не держит сознанье, уже ничего,
Так смейтесь же каты, всего вы добились,
Я еле жива и с этим смирилась.
Я настолько сексуальная, что жизнь трахает меня при любом удобном случае.
- Ты будешь любить Сплин, Есенина и меня. Это навсегда.
- Я буду любить «Ленинград» и себя. Вот это навсегда.
Ем с ножа, чтобы меня не погубили излишние доброта и человеколюбие.