Любить - слишком сложно,
приходит без стука,
ворвется к тебе без звонка,
пока на Земле проживает разлука,
любовь неприменно горька…
Память, - дорога длинная,
я ваш покой нарушу,
ночь, в тишину влюбленная,
лезет в хмельную душу…
я по ромашке жизнь свою гадаю,
поймав удачу - брошу на весы,
луна нам светит,
я ж, - переживаю:
-ну почему так громко тикают часы?!
Душа с отчаянья, потеряв призвание,
взлететь на крыльях в небо не смогла.
по шаткой лестнице неверья и отчаянья
в безмолвие себя перенесла…
Да в чём же радость бытия?
Но нет тут общей схемы!
Одна от первого луча
Душой в восторге млеет.
Другая ночь всю не спала -
Так сильно ныло сердце,
А утром лишь туман и мгла…
Но боль совсем исчезла.
Одна пьет кофе с молоком,
Смеется каждой шутке,
Другая, двигаясь с трудом -
Считает все минутки.
Одна с улыбкою идет
Походкой бравой,
Ликует, смотрит лишь вперед
На цветики и травы.
Другая только у окна
Весну свою встречает,
И то, что всё еще жива
В молитве отмечает.
Но каждая из них полна
И радости и света -
И всяк по своему права -
На краешке рассвета.
автор Людмила Купаева
Как наше счастье любит тишину…
Спокойный взгляд и ласковое слово.
Не разорви тончайшую струну,
Чтоб одиноким не остаться снова.
Храни, лелей, оберегай всегда,
Не дай зачахнуть без тепла и ласки.
Тогда, прожив совместные года,
Любви, как прежде заиграют краски.
Укутай в плед, тихонько обними,
И нежно счастье поцелуй украдкой.
Роман лишь начат, в книгу загляни…
Мы снова жизнь отметили закладкой.
Как наше счастье любит тишину !
Пускай для многих это и не ново.
Любви своей не разорви струну,
Чтоб не остаться одиноким снова…
Ночь завесится туманом,
солнце красное взойдет.
за чарующим обманом
день по озеру плывет…
знаю, время не излечит,
но разлучница - судьба
в этот день и в этот вечер
не заманит в города…
ночь прощается с туманом,
день по озеру плывет,
солнце светом и обманом
рай в душе здесь создает…
Настроение: цокнуть так громко, чтобы это услышала целая вселенная.
Слепой и зрячий
.
Иной слепой увидит лучше зрячего.
А зрячий, хоть сто раз потычет пальчиком,
Не разглядит, где звезды, где луна,
Короче, не увидит ни хрена.
ХХ век
Символ века - серп и молот!
Спутник жизни - голод и холод!
Громим кулаков - нищету плодим,
Народную власть создать хотим!
Старый разрушим - построим новый!
У каждого будет еда и обновы!
У взрослых будет место рабочее,
Кроме основного, еще и побочное.
Каждый получит квартиру и дачу,
Еще и земельный участок в придачу!
В каждой семье детей будет много,
Строить коммунизм нужна подмога!
Уже на дворе двадцать первый век.
О чем же мечтает теперь Человек?
ХХI век
Символ века - компьютер и твиттер.
Вместо костюма - вязаный свитер.
Галстуки к черту - сережку в ухо.
К боли ближнего - сердце глухо.
Власть и коррупция - близнецы-сестры,
Связь между ними чувствуем остро.
Миллионы воруют наши министры,
Воруют часто и очень быстро.
В домах - обрушения, в клубах - взрывы,
Все реже видны души порывы.
Детей за границу усыновляют,
И что с ними будет, никто не знает.
Убийство поставлено на поток,
В подъездах, домах убивают легко.
Террор правит Миром и бандитизм.
Когда же наступит ТОТ Коммунизм?
Радость моя, происходит какая-то ерунда. Мы с тобой, не любившие никогда, умеющие наотмашь и от винта, каждую ночь выходим теперь летать. Поднимаемся над горами, над морем заходим на первый круг, звезды во мне сгорают, штурвал выбрасывает из рук, крылья царапают спину неба, оно выгибается надо мной, я чувствую млечным нервом, как в недрах твоих темно. Звездный дождь начинается и пламя в ладони льёт, мы же были случайными, бредущими над землёй, мы, привычные к радарам и позывным, отключили их - сердцам они не нужны. Мы нигде не отмечены - без приборов, сигналов, карт, там, внизу, диспетчеры получают второй инфаркт, нами полнится воздух, сводки и выпуски новостей, мы проходим насквозь - в облаках не бывает стен. Радость моя, происходит что-то огромное, как закат. Мы уходим из дома, ищем небесные берега, поднимаемся выше и выше - дыши, дыши.
Господь говорит, что так начинают жить.
я и не прошу для себя любви или драмы
ибо запасы исчерпаны, пуст мешок
добрый дядя с плоского голубого экрана
мне пообещает, что всё будет хорошо
это правда. и я обрету затишье
скука затянет болячки добротной коркой
если ты теперь зачем-нибудь мне напишешь
знай, что ты, как водится, всё испортил
это было от лукавого, ты был его исчадьем:
я ребром ладони разбила все зеркала
лишь бы только голоса во мне замолчали,
чтобы я ничего тебе больше не отдала
потому что я собираюсь купить тарелки
в съёмную двушку и на ночь завить себе бигуди
главное условие этой отличной сделки -
это сидеть и не рыпаться, не чудить
дальше я заведу хорошего мужа,
породистого котёнка,
абонемент в спортзал или же в бассейн
не дождёшься,
я не пойду за тобой с котомкой -
я остановила эту поганую карусель
будет счастье! и я спокойная, как монах,
приготовлю ужин, любовью займусь с супругом
искупаюсь, накрашусь, затем пригублю вина
и, счастливая,
вздёрнусь
на новых
трубах.
волшебный портсигар
Гимназисту Скворцову с четверга на пятницу приснился престранный сон. Будто носил он, Николай Скворцов, в кармане брюк необычайный предмет, похожий на отцовский портсигар. Предмет это был прямоугольным, металлическим с одной стороны и стеклянным с другой, излучал странный свет, и, если Скворцов касался его пальцем таким образом, словно давил муравьев, получались невиданные чудеса.
.
Чудо первое - по этому портсигару можно было вызвать дедушку Демьяна Даниловича. Дедушка еще зимой отбыл в Париж с одной разорившейся графиней, страшной картежницей, поэтому Скворцов вызвал дедушку прямо из Парижа и бессовестно попросил денег на новый портсигар Фаберже. Дедушка, впрочем, страшно разозлился, и, буквально заорал, что мол, гимназистам дорогих портсигаров носить не полагается - это пошлость, моветон, да к тому же непременно отберут беглые матросы. Но потом успокоился и пообещал вписать Фаберже в завещание.
.
Чудо второе - портсигар содержал бесчисленное количество фотографических карточек курсисток в одних лишь панталончиках или без них вовсе. Чтобы карточки менялись, нужно было возить по стеклу пальцем. Но стоило в стекло ткнуть резко, как на секунду появлялся рисунок алого сердца, правда без стрелы.
Это означало, что курсистка гимназисту понравилась. Были в портсигаре и карточки взрослых дам, и молодых селянок, и даже кадеты переодетые девками, видимо, для смеха.
Скворцов лупил по экрану пальцем, и дамы тут же получали письма, что мол «гимназист скворцов оценил ваши прелести».
Некоторые, видимо из гордости, писем этих вовсе не читали, но были и те, что не только читали, а еще и отвечали недвусмысленными предложениями тайных встреч в меблированных комнатах.
.
Чудо третье - в портсигаре был бесплатный синематограф. Тут преобладали революционеры и бранящиеся извозчики. Это чудо понравилось Скворцову более остальных. Понравилось настолько, что он и сам вспомнил грязные словечки дворника Серафима, и наговорил в портсигар все, что он думал об игре в салки. Почему в салки - Скворцов не понимал, но так было нужно.
.
Чудо четвертое - с помощью портсигара можно было инкогнито отправлять гнусные письма другому гимназисту - Ваське Орлову, страшному задаваке и ябеде. Васька тут же отвечал на письма с обидой и возмущением, что приводило Скворцова в восторг.
.
Чудо пятое. У других гимназистов были такие же портсигары, и у матушки, и у кухарки Авдотьи тоже. И все они смотрели карточки курсисток, ходили в синематограф к революционерам, следили друг за другом, но аккуратно, чтобы не ткнуть пальцем в стекло и не обнаружить себя.
.
Одним словом, портсигар был замечательным, и открывал массу возможностей для озорства.
Скворцов написал несколько грустных писем Орлову, пообменивался любезностями с падшими женщинами и трижды просмотрел фильму о том, как поруганая девка выбежала на площадь и так жалостливо молилась, что ей за полчаса накидали милостыни на каменный дом с флигелем.
Следующая фильма была о разоблачении поруганной девки, для чего были вызваны разные свидетели, все сплошь атеисты.
Зрительский зал синематографа рос на глазах и кто-то из публики выкрикнул, что за час набежал цельный миллион народу.
.
На этом самом увлекательном месте сна
что-то пошло не так. Свет, исходящий из портсигара, замигал и, показав обгрызенное яблоко, погас. Тьма. Ни света, ни карточек, ни поруганной девки…
.
За столь малый срок Скворцов уже настолько прикипел ко всему этому грязному великолепию, что никак не мог расстаться с ним. Что только не делал Скворцов, чтобы вызвать этот свет, он читал над портсигаром Отче наш, он носил портсигар в часовую мастерскую, и к бабке-Пилагее, что умела заговаривать зубную боль, - все тщетно, тогда Скворцов размахнулся и запустил портсигаром в кирпичную стену…
.
Проснулся Скворцов с температурой. Послали за доктором, который не нашел, в сущности, никаких признаков болезни, поставил пиявок и откланялся.
.
Скворцов лежал в постели и смотрел в потолок, когда горничная Верка принесла ему горячего киселя.
Он не выдержал и, как мог вкрадчиво, рассказал про сон.
Верка задумалась, поправила чепчик и сказала, что ежели такое чудо было бы возможным, то она бы обязательно нашла в портсигаре карточку барышни Мирофановой Софьи Ильинишны и непременно бы выслала это карточку китайской модистке, про которую слышала от кухарки. И чтобы та модистка сшила бы ей, Верке, такое же точно французское платье, как у барышни, но всего за три копейки, поскольку сукно в Китае совсем дешевенькое. В том платье поехала бы она, Верка, в свою деревню, пошла бы на Пасху в церковь, и пусть все бабы думают, что у нее, появился городской жених из купеческих.
.
Скворцов вздохнул, почесал затылок и подумал, что тупая баба любую хорошую затею опошлит. Он еще раз вздохнул и крепко уснул.
.
Но на этот раз ему приснились котики.
.
Больше всего на свете Пётр Нездешний нестерпимо любил себя. Ещё он полюбливал женщин и выпивать, но от постоянного трения с тем и другим ему делалось тоскливо. Портвейн имел свойство кончаться, а женщины со временем надоедали. Первая его жена сошла с ума, все последующие, как бесчисленные дубли, со временем напоминали первую. Нездешний равнодушно перешагивал их растраченные души, отмывая совесть поэзией. Приходя в себя по утрам перед зеркалом, Пётр внутренне воспарял, посасывая сигарету.
- Как такой великий ум, талант и сексуальность прозябают в этой дыре? - недоумевало клубящееся в дыму отражение.
Намаявшись от жизни за день вечерами Петя устраивал походы в сауну. Брал с собой друга Леву и особей женского пола. Лева был патологически туп и радушен, чем очень нравился Пете, так как на его фоне Нездешний выглядел ещё более колоритно, кроме того, у Левы всегда водились деньги. Лева же в Пете просто души не чаял, потому что особи женского пола завидя Нездешнего ахая падали, превращаясь в податливый кисель, и пока Петя проникновенно читал им стихи, Лёва по уши увязал в сладострастии. После совокупления, Лева был доволен своей судьбой, наслаждаясь полнотой жизни. Нездешний наоборот мрачнел.
-Примитивное ты, Лёва, существо. Неужели тебе никогда не хочется большего?
-Так чё ещё желать? - булькал пивом Лёва. - Денюжки у меня есть, женщин и удовольствия я могу купить, существую тихонечко.
-Да разве это удовольствия, так, рябь одна. Оргазм, он как вспышка, как встреча с неведомым, но так же конечен, как и всё бытиё, А я может, Лева, вечного блаженства хочу в самое себя направленного.
-Ну, ты загнул! - ошалел Лева.
-Я, можно сказать, женщин исследую, в научных конечно целях. Они словно глазок, в который мы подсматриваем и во время соития видим некую метафизическую границу. Так вот я, Лева, с каждым оргазмом пытаюсь эту границу перейти.
-Ого, светлая ты голова, Петя, и что будет, если перейдешь?
-Как бы метафизический взрыв будет и следствием иное самобытиё. Возможно, даже богом стану, на меньшее я не согласен.
За это выпили не чокаясь.
На следующий день Петя продолжил свои исследования.
Работал он актёром в театре. Такая работа способствовала самосовершенствованию в нелёгком процессе себялюбия. Играл Петя, как правило, романтично настроенных мужчин с лёгкой поволокой в глазах. Женщинам это нравилось, они плакали и верили в кристально чистую Петину душу. Особенно сильно любила Петю костюмерша Машенька, не пропускала ни одного спектакля, таскала ему пирожки и даже ради любви оставила мужа - заурядного алкоголика. Среди прочих, в научных целях, Петя иногда полюбливал и Машу. Окрылённая Машенька слепо верила в свою единственность и очень радовалась, когда Петя захаживал к ней снимать мерки.
- Как же я тебя, Петечка, люблю! - охая, восклицала Машенька.
-Угу, - соглашался Петя, продолжая механически воздействовать на Машины округлости.
-А ты, Петечка, ты меня любишь?
-Угу, - гудел Петя, и Маша самозабвенно закатывала глазки.
Когда дело доходило до кульминации, Нездешний весь изгибался, словно готовясь к межгалактическому прыжку, но неизменно приземлялся в мягкое податливое Машино тело.
Вечером, у выхода из театра, Петю одолевали поклонницы. Повизгивая, жались к его туловищу, выражая сдавленное восхищение. Нередко Петя шёл с ними в местный кабак, где много пил и путано говорил о дефиците концептуальности в искусстве. Похмельное утро заставало Петю врасплох в чужой постели. Ощупав своё тело и удостоверившись, что реальность всё та же, Нездешний пытался припомнить события минувшей ночи. Припомнив, эффектно и быстро исчезал.
Так Петя жил, пока не настал день, определивший его судьбу. В этот день всё с самого утра было как-то не так. Петя, обласкав себя взглядом, собирался на работу в театр, как вдруг ему почудился смрадный запах, исходящий невесть откуда. Пытаясь найти источник, Петя обнюхал всю квартиру, но запах словно исходил из его собственного нутра, столь глубинный, что даже не имел отношение к телу. Испугавшись, Петя спрыснулся добротным одеколоном и скорее вышел на улицу. Накрапывал дождик. Нездешний почему - то обратил внимание на очень низкие облака, ненатуральные и пухлые, словно прибитые невидимыми гвоздями они вращались не плывя никуда. Петю стало кружить, он, было, хотел побежать, но ноги не слушались и неумолимо потянуло к земле. Благо рядом оказалась скамейка. Отдышавшись от смертного ужаса, он двинулся дальше. По дороге Петю обрызгало маршрутное такси, не остановившись, промчалось мимо, и аутично облаяла собака.
У парадного входа в театр скучковавшиеся поклонницы, которые окутывали Петю «вниманием» смотрели не на него, а будто сквозь него на свой интерес. Под их взглядами, Петя стал свидетелем себя самого, как призрака. Нездешнему показалось, что он здесь впервые, а таинственная родина где-то вдали. Прогнав странные мысли, Петя ринулся навстречу человеческому общению. В фойе шамкала шваброй ворчливая уборщица.
- Доброе утро, любезная Изольда Карловна! - заорал Петя не своим голосом.
Любезная Изольда Карловна парировала отсутствием всякого внимания.
В театре царила странным образом ожившая, тишина.
Петя решительно купив в буфете напиток направился к Маше. Он нашёл её слегка очумелой.
- Петечка, миленький, люби меня скорее, люби, - кинулась к нему на шею Машенька.
Петя в ответ промычал.
Ему хотелось с головой зарыться в Машино тело, раствориться в нём.
Они повалились в коробку с театральным реквизитом.
Машенька, покусывая губки, от души охала, Петечка сосредоточенно пыхтел.
Под ударами ветра с дождём раздался треск, и старую запаянную форточку сорвало с петель. Она вылетела в окно и, звонко шлёпнувшись об асфальт, разлетелась на мелкие осколки.
«Как-то все не так!» - неожиданно для себя подумал Петя, испугавшись своей тени и мыслей.
- Надо срочно в ванную, - насторожился он.
Маша расценила это как команду: «Действуй, мать, это шанс, возможно единственный». Она помчалась домой, стала чистить унитаз, мыть полы, драить ванну, перебирать бельё и освобождать полки в шкафу.
Петя инертно побрёл в сторону Левиного дома, отмачивать душу. Таким образом, Петя почувствовал ее необходимое наличие через воссоединение души и тела в душе. «Щас выпью, а потом в душ, потом в душ… всё пройдёт…» - бормотал Петя.
Дома у Левы он непривычно для себя выпил стакан водки и обмяк. Рядом сидела женщина, разбитая убедительно-навязчивой ипохондрией, понимание которой не обнаруживалось ни в ком из окружающих.
- Всюду вижу их тени, - повторяла она, вожделенно - жалостливо глядя на Петю. - У меня все родственники рано ушли… Я тоже чувствую, что скоро … Да?
Её неожиданно вдруг развоплотившийся в бесконечности образ напомнил всех давно умерших процентщиц -старух.
Она время от времени цеплялась за Петины руки. От немыслимого беспокойства, он стыдился себя, хотелось бежать, но куда? Домой? Вдруг как-то потусторонне изнутри себя, он увидел лицо Маши и одновременно тревожно-оглаушенный мамин голос «Петя!!!», произнес не то имя, не то формулу его судьбы.
- Ма-машенькааааа - неслышно проблеял Петя и потерял сознание.
Очнулся Петя утром дома у Маши в свеженакрахмаленной постели.
-Как я здесь оказался? - пытаясь придти в себя, спросил он шепотом.
-Так я тебя на такси привезла, родимчик, сердцем чуяла неладное, - барахлила языком Маша, с бытовой нежностью наползая на Петю.
В то время, как Маша неистово высасывала Петину душу, он равнодушно перебирал взглядом хлам, висящий на стенах от боксерских перчаток и вымпелов, до фотографий. В голове сами по себе возникали образы давно минувших школьных лет. Как из преданного анафеме исторического хаоса, Петя узрел пятно своего давнего обидчика и неприятеля местного хулигана по кличке «Гадя» завсегдатая школьного туалета, которого в восьмом классе посадили за драку с поножовщиной, отчего Петя ходил писать домой с «товарищами по нужде» и потому часто опаздывал на уроки.
«Какого хрена он здесь висит»? - проскулил Петя, и неотвратимый оргазм отчаяния настиг его.
- Так это ж муж мой, - прочмокала Маша. - Бывший, уже. Ужо…
-Какой еще муж… «Ужо», - ошалел Петя.
В дверь позвонили.
Машин муж Гриша Нудный после того как «зашился» впал в состояние со стороны казавшееся задумчивостью, на самом деле он просто пытался вспомнить, но не мог понять что именно. Его преследовали провалы хрупкой действительности, необъяснимость собственных поступков и смутные догадки о существовании личной биографии. Определённо Гриша помнил очень немного: погребной мрак дома в посёлке городского типа Нижние Головы и лицо жены своей Машеньки, которое чаще беззвучно шевелило губами, чем как-то более реально подтверждало свое существование. Обыденно пошаркав ногами о коврик перед дверью, Гриша нажал на кнопку звонка, в надежде прояснить ситуацию с бытиём и провизией. За дверью притихли. Гриша позвонил ещё раз, но, догадавшись, что у него есть ключ, открыл дверь. Войдя в квартиру, принюхался. Как из тумана проступала знакомая обстановка, ставшая настолько чужой, что данный парадокс никак не разрешался. В дверном проёме всплыло приветливо - испуганное женское лицо, из-за которого выглядывало ещё одно полубабье.
-Где? - ни к кому не обращаясь, спросил Гриша.
-Что? - испуганно недоумевая переспросил у Маши Петя.
-Проходи, проходи Гришенька, - затрухала Маша. - Будь как дома…- А я то думаю, кто это всё звонит с самого утра? Проголодался небось? - льстила всем своим нутром Машенька.
Гриша молчал так, как будто безвозвратно ушёл в себя, оставив только застывший взгляд, после, неожиданно приласкав кота, которого всегда недолюбливал, подошёл к окну.
Петя, сидя на кровати, чувствовал усиливающееся напряжение, захватывающее душу и дух. От затылка и ниже вдоль спины мучительно обдавало страхом.
- Может чайку? - суетилась сама с собой Маша, громыхая тарелками, двигая стулья.
Тут со скрипом отворилась дверь, из соседней комнаты вышли бесстыже оттопыренные углом трусы, в них стоял Машин брат, Ретя.
-Чё за на, со с раннья? - прогунявил он.
Гриша, не узнавая, посмотрел на Ретю, как недавно на кота.
От безысходности, стало казаться, что этот кошмар снится Пете, по суеверности он ущипнул себя.
Маша скоро стала подавать на стол, завывая отрешённо, по-бабьи.
Ретя с тупым интересом без предчувствий и, не проходя по обычаю в туалет, испытывал происходящее. Гриша, приоткрыв рот, увел взгляд вверх и замер.
Вдруг с потолка надрывно-истошно раздался рев: «Вы все будете гореть в аду! Незримые языки адского пламени пожирают ваши души… Деятели…»
Ретя, омрачившись, вяло погрустнел.
Для Гришы мир безразлично исчез и сжался в точку так, что он, потрепав кота, выбросил его в окно, но не со зла, а так, от самолишения и ради памяти.
Петя ощутил странное помешательство, словно это не он сошёл с ума, а безвольно стал сходить с ума круг его бытия. Схватив со стола сырую картофелину, он бросился бежать.
-Куда же милой мой? - крикнула вдогонку Маша.
«За край! За край!» - звучал манифест свободы в Петиной голове.
В смотровую палату Петю не положили, потому что он сам пришёл, а положили в обычную, так было принято в этой психиатрической больнице.
Думать Пете не хотелось, а хотелось просто лежать, слушать пение птичек, смотреть глазами на все сквозь непорочное око детства, но решётки на окнах и сумасшедшая действительность все же вытесняли его.
В больнице Петя пробыл недолго. Вернувшись домой стал молчалив. «Иное самобытиё» поглотило Петю вместе с представлениями о себе, оставив для мира алиби из сумасшедшего дома, как освобождение от себя и прошлого.
Петя сжёг фотографии и старые книги, которые передались по наследству от высокообразованных предков и всем своим непрочитанным смыслом были направлены против него. Из театра уволился без сожалений, ни с кем не прощаясь. По слухам, уехал в Сибирь, жить тихо. «Не в себе видно» - судачили поначалу коллеги, но вскоре о Пете забыли в череде театральных сует.
После исчезновения Пети, Лева впал в бессмысленную апатию, целыми днями просто спал, изредка просыпаясь, искал по дому свои окурки, хотя деньги на сигареты тогда водились, иногда даже курил чай. О прежней лихой жизни вспоминалось трудно, как будто это было не с ним, а с Петей.
Машенька размеренно бытовала в повседневной обыденности. В память о Пете держала найденный в гримёрке клочок бумаги с его стихами. Перечитывая их порой, горевала о несостоявшейся судьбе поэта. Ей грезилось, что, поняв суть стиха, удастся изловить ускользнувшую Петину душу.
- Найду тебя, Петечка, непременно найду, - приговаривала Маша, потаённо вдыхая смысл строк:
Близок солнца закат, проступает нездешнее небо
Льётся музыка тихая в полуоткрытую дверь…
И не ясно при взгляде в окно: это быль или небыль?
И неведомо… тра-та та-та-та, где вы теперь?
К мужикам приходит Муза,
И в душе играет блюз,
Дамам Муза лишь обуза,
Им для блюза нужен Муз.
Не все взойдут на Эверест,
И трон не каждому положен,
Немного в мире теплых мест,
Где без труда мы греться можем.