Берлину
Дождь убаюкивает боль.
Под ливни опускающихся ставень
Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль
Копыта - как рукоплесканья.
Поздравствовалось - и слилось.
В оставленности златозарной
Над сказочнейшим из сиротств
Вы смилостивились, казармы!
День открытия музея. Едва занявшееся утро торжественного дня. Звонок. Курьер из музея? Нет, голос женский.
Разбуженный звонком, отец уже на пороге зала, в старом своем, неизменном халате, серо-зеленоватом, цвета ненастья, цвета Времени. Из других дверей, навстречу ему - явление очень красивой, очень высокой женщины, красивой, высокой дамы с громадными зелеными глазами, в темной, глубокой и широкой оправе ресниц и век, как у Кармен, - и с ее же смуглым, чуть терракотовым румянцем.
Это - наш общий друг: друг музея моего старого отца и моих очень юных стихотворений, .друг каждого из нас в отдельности и всей семьи в целом, та, в чью дружбу мы укрылись, когда не стало нашей матери - Лидия Александровна Т., урожденная Гаврино, полуукраинка, полунеаполитанка - княжеской крови и романтической души…
…Перед ошеломленным отцом - лавровый венок.
- Позвольте, позвольте, позвольте…
- Наденьте его - сейчас же, тут же, на моих глазах. Пусть он увенчает ваше прекрасное, ваше благородное чело!
- Чело? Лидия Александровна, голубушка, я бесконечно тронут, но… лавровый венок… мне?! Это, право, как-то даже и некстати!
(В своей полнейшей отрешенности от внешнего, отец и не задумывается о том, как может выглядеть лауреат в халате!)
- Нет, нет, нет, не спорьте! - посетительница, с вызовом на устах и со слезами на глазах. - Я должна увенчать вас, хотя бы на мгновенье!
И, пользуясь тем, что отец мой, движением смущенной благодарности, протягивает ей обе руки, она предательским, воистину итальянским жестом, возлагает, нет, нахлобучивает ему на голову венок.
Он, отбиваясь:
- Прошу вас, не надо! Не надо!
Она, умоляюще:
- О, не снимайте! Он так вам к лицу!
И, со всей страстью восхищения (ибо восхищение - величайшая из ведомых мне страстей!) - целует его, - тридцатипятилетняя красавица - почти семидесятилетнего старика, в увенчанный лаврами лоб.
Мгновение спустя (венок уже снят и бережно положен на стол) просительница, все еще стоя и сжимая руки моего отца в своих:
- Хочу, чтоб вы знали: это - римский лавр. Я его выписала из Рима. Деревцо в кадке. А венок сплела сама. Да. Пусть вы родились во Владимирской губернии, Рим - город вашей юности (моей - тоже!), и душа у вас - римская. Ах, если бы ваша жена имела счастье дожить до этого дня! Это был бы ее подарок!
Отец мой скончался 30 августа 1913, год и три месяца спустя открытия музея. Лавровый венок мы положили ему в гроб.
1936
Люблю Ваши глаза… Люблю Ваши руки, тонкие и чуть, холодные в руке. Внезапность Вашего волнения, непредугаданность Вашей усмешки.
О, как Вы глубоко-правдивы!
Как Вы, при всей Вашей изысканности - просты!
Игрок, учащий меня человечности.
О, мы с Вами, быть может, оба не были людьми до встречи!
Я сказала Вам: есть - Душа,
Вы сказали мне: есть - Жизнь.
Вчера ещё в глаза глядел,
А нынче - всё косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел, -
Всё жаворонки нынче - вороны!
Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»
И слезы ей - вода, и кровь -
Вода, - в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха - Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.
Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая…
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»
Вчера еще - в ногах лежал!
Равнял с Китайскою державою!
Враз обе рученьки разжал, -
Жизнь выпала - копейкой ржавою!
Детоубийцей на суду
Стою - немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
«Мой милый, что тебе я сделала?»
Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал - колесовать:
Другую целовать», - ответствуют.
Жить приучил в самом огне,
Сам бросил - в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе - я сделала?
Всё ведаю - не прекословь!
Вновь зрячая - уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.
Самo - что дерево трясти! -
В срок яблоко спадает спелое…
- За всё, за всё меня прости,
Мой милый, - что тебе я сделала!
А потом поили медом,
А потом поили брагой,
Чтоб потом, на месте лобном,
На коленках признавалась
В несодеянных злодействах!
Опостылели мне вина,
Опостылели мне яства.
От великого богатства
Заступи, заступник - заступ!
18 августа 1918
Нежный призрак,
Рыцарь без укоризны,
Кем ты призван
В мою молодую жизнь?
Во мгле сизой
Стоишь, ризой
Снеговой одет.
То не ветер
Гонит меня по городу,
Ох, уж третий
Вечер я чую ворога.
Голубоглазый
Меня сглазил
Снеговой певец.
Снежный лебедь
Мне под ноги перья стелет.
Перья реют
И медленно никнут в снег.
Так по перьям,
Иду к двери,
За которой - смерть.
Он поет мне
За синими окнами,
Он поет мне
Бубенцами далекими,
Длинным криком,
Лебединым кликом -
Зовет.
Милый призрак!
Я знаю, что все мне снится.
Сделай милость:
Аминь, аминь, рассыпься!
Аминь.
1 мая 1916
- Милые дети!
Никогда не бросайте хлеба, а увидите на улице, под ногами - поднимите и положите на ближний забор, ибо есть не только пустыни, где умирают без воды, но и трущобы, где умирают без хлеба. Может быть, этот хлеб заметит голодный, и ему менее совестно будет взять его так, чем с земли.
Никогда не бойтесь смешного и, если видите человека в смешном положении:
1) постарайтесь его из него извлечь; если же невозможно - 2) прыгайте в него к человеку, как в воду, - вдвоем глупое положение делится пополам, по половинке на каждого; или же на худой конец - не видьте смешного в смешном!
Никогда не говорите, что так все делают: все всегда плохо делают, раз так охотно на них ссылаются. Ну, а если вам скажут: «Так НИКТО не делает» (не одевается, не думает и так далее) - отвечайте: «А я - кто!»
Не ссылайтесь на «немодно», а только на «неблагородно».
Не слишком сердитесь на родителей: помните, что они были ВАМИ, и вы будете ИМИ.
Кроме того, для вас они - родители, для самих себя - Я. Не исчерпывайте их - их родительством.
Не стесняйтесь уступить старшему место в трамвае. Стыдитесь - НЕ уступить!
Не отличайте себя от других - в материальном. Другие - это тоже вы, тот же вы.
Не торжествуйте победы над врагом. Достаточно - сознания. После победы - протяните руку.
Не отзывайтесь при других иронически о близком (хотя бы даже о любимом животном!); другие уйдут - свой останется.
Сегодня таяло, сегодня
Я простояла у окна.
Ум - отрезвлённей, грудь - свободней,
Опять умиротворена.
Не знаю, почему. Должно быть
Устала попросту душа,
И как-то не хотелось трогать
Мятежного карандаша.
Так простояла я - в тумане -
Далёкая добру и злу,
Тихонько пальцем барабаня
По чуть звенящему стеклу.
Душой не лучше и не хуже,
Чем первый встречный - этот вот,
Чем перламутровые лужи,
Где расплескался небосвод,
Чем пролетающая птица
И попросту бегущий пёс.
И даже нищая певица
Меня не довела до слёз.
Забвенья милое искусство
Душой усвоено уже.
- Какое-то большое чувство
Сегодня таяло в душе.
Когда друг другу лжем,
(Ночь, прикрываясь днем)
Когда друг друга ловим,
(Суть, прикрываясь словом)
Когда друг к другу льнем
В распластанности мнимой,
(Смоль, прикрываясь льном,
Огнь, прикрываясь дымом…)
Взойди ко мне в ночи
Так: майского жучка
Ложь - полунощным летом.
Так: черного зрачка
Ночь - прикрываясь веком…
Ты думаешь, робка
Ночь - и ушла с рассветом?
Так: черного зрачка
Ночь - прикрываясь веком…
Свет - это только плоть!
Столпником на распутье:
Свет: некая милоть,
Наброшенная сутью.
Подземная река -
Бог - так ночь под светом…
Так: черного зрачка
Ночь - прикрываясь веком…
Ты думаешь - исчез
Взгляд? - Подыми! - Течет!
Свет, - это только вес,
Свет, - это только счет…
Свет - это только веко
Над хаосом…
Ты думаешь - робка
Ночь? -
Подземная река -
Ночь, - глубока под днем!
- Брось! Отпусти
В ночь в огневую реку.
Свет - это только веко
Над хаосом…
Когда друг другу льстим,
(Занавес слов над глубью!)
Когда друг друга чтим,
Когда друг друга любим…
Июнь 1923
Мастерство беседы в том, чтобы скрыть от собеседника его нищенство. Гениальность - заставить его, в данный час, быть Крезом.
***
Любить - видеть человека таким, каким его задумал Бог и не осуществили родители.
Не любить - видеть вместо него: стол, стул.
***
Родство по крови грубо и прочно, родство по избранию - тонко. Где тонко, там и рвется.
*****
Над синевою подмосковных рощ
Накрапывает колокольный дождь.
Бредут слепцы калужскою дорогой, -
Калужской - песенной - прекрасной, и она
Смывает и смывает имена
Смиренных странников, во тьме поющих Бога.
И думаю: когда - нибудь и я,
Устав от вас, враги, от вас, друзья,
И от уступчивости речи русской, -
Одену крест серебряный на грудь,
Перекрещусь, и тихо тронусь в путь
По старой по дороге по калужской.
1916
Что я в ущерб чему в жизни не провозглашала!
Фотографию в ущерб портрету, крепостное право в ущерб вообще праву, капусту в ущерб розе, Марфу в ущерб Марии, староверов в ущерб Петру… Самое обратное себе - в ущерб самой себе!
И не из спорта (отсутствует!), не для спора (страдаю!) - из чистой справедливости: прав, раз обижен.
И еще: из полной невозможности со-чувствия (-мыслия, -лю-бия) с лицемерами, втайне бесспорно предпочитающими: фотографию - портрету, крепостное право - просто-праву, капусту - розе, Марфу - Марии, длиннобородых - Петру!
Но есть еще тайна: вещь, обиженная, начинает быть правой. Собирает все свои силы - и выпрямляется, все свои права на существование - и стоит.
(NВ! Действенность гонимых идей и людей!)
Нет ведь окончательной лжи, у каждой лжи ведь хотя бы один луч - в правду. И вот она вся идет по этому лучу.