Из колеи не выбраться, если всю жизнь ходить одной дорогой.
С грехом пополам — это соблюдение только половины заповедей Бога.
За совершение Огненного тарана летом 1941 года
экипажем самолёта Н. Ф. Гастелло, летчики были посмертно удостоены:
Командир дальнего бомбардировщика: капитан Гастелло Николай Францевич — звания Героя Советского союза
Штурман (он же — стрелок носовой стрелковой установки): лейтенант Бурденюк Анатолий Акимович — ордена Отечественной войны I степени
Стрелок-радист (верхний стрелок): старший сержант Калинин Алексей Александрович - ордена Отечественной войны I степени
Нижний (люковый) стрелок: лейтенант Скоробогатый Григорий Николаевич — ордена Отечественной войны I степени.
Более того, деятели, имеющие отношение к средствам массовой информации, литературе и изобразительному искусству, преподносили «огненный таран» на танки и автоцистерны с горючим. как сольный подвиг Николая Гастелло, то есть, совершённый на истребителе и в гордом одиночестве.
Каково же было всё это сносить матерям и отцам лётчиков, погибших в том же самолёте… Удивительно то, что их, вообще, наградили…
Для сравнения:
— командир экипажа Николай Францевич Гастелло Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июля 1941 года;
— члены экипажа — Бурденюк Анатолий Акимович, Калинин Алексей Александрович, Скоробогатый Григорий Николаевич — Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 января 1958 года;
Интересно получается, по крайней, мере, странно…
В этом нет моей личной заинтепесованности, я не являюсь родственницей кого-либо из летчиков — членов экипажа…
Просто, как-то, это не по людски, знаете ли…
Иные люди так обеспокоены вниманием к своей персоне и всячески стараются к себе привлечь, что, кажись, если их не заметят, то они заболеют.
Люди ли мы, звери…
ангелы ли мы, бесы?
Тихо открой двери
выйди иди лесом…
Шепчут с листвой травы,
камни поют сказки-
Ходит в лесу парень
ликом такой ясный…
Брови вразлет, плечи…
Губы на вкус винны…
Плавно ведет речи
водит тропой длинной.
Здесь на краю домик-
бревна к бревну вровень, —
Печка, казан, коврик,
лавка резной комель…
Стары, темны окна,
чистые пол, двери.
Сладко уснешь в доме…
Полночь взойдет … темень…
Волки в лесу воем,
крики ночной птицы…
Нет никого в доме,
в зеркале свет в лица…
Всюду следы, лапы,
В шерсти клочках, крови-
Двери, углы, ставни…
Кто ты теперь, — вспомни?
Воду возьмешь в кадке
мяту и облепиху
спит твой жених «знатный»
Спит —
не «буди лиха»
Кудри его слиплись…
губы в крови… винны
руки его-лапы
когти как сталь длинны…
Утро войдет в ставни
Сотней лучей солнца!
Ветер живой встанет
Жонке подаст кольца…
Если душа прозрачна как хрусталь — её не замарают злые сплетни.
У кого душа чиста — тот не будет об этом вещать в интернете.
Если в душе стоит туман — то с уст идёт сплошной обман.
Тёмная душа морально мертва и не способна на светлый поступок.
Чистая душа как пушинка легка — её всё время тянет в облака.
.Женские слова: «Все, что выше колена — это мини, а ниже — макси», — не всегда про одежду.
Все будет в яростных тонах:
любовь, объятья, ощущенья,
открытый Рай на островах,
и наше воссоединенье,
как-будто не было зимы-
колючей, злой, холодной, скользкой,
в огромном мире — Я и Ты,
два бесконтрольных добровольца.
От правил тошно, а потом
не Им решать, когда есть счастье…
на небе- ярко-золотом
для нас ковер любви распластан.
Как хорошо! Слова-вода,
что льется в душу благом новым.
Мне хорошо с тобой всегда-
ревнивым, сильным, бестолковым…
Ольга Тиманова «Воссоединенье»
Ереван ищу с утра на карте я…
Ужас не во сне, а наяву:
На границе задержали партию,
Направлялась партия в Москву!
Может, эта партия армянская
Для того к нам едет, например,
Чтобы через дело хулиганское
Не Медведев был у нас премьер?
Не хочу такой представить жути, но
Думаю, есть планы у армян
Президентом сделать вместо Путина
— Скажем, Маргариту Симоньян!
Партия томатов, что задержана,
На допросах всех, конечно, сдаст,
Но за ней идут самоотверженно
Партия «Поддельный Adidas»,
Партия хурмы, гранатов фракция,
Банды огурцов и коньяка.
Хорошо, что на защите нации
Россельхознадзор стоит пока!
Всю ночь стерегли мы дыханье у ней…
Недвижно лежала она;
В груди колебалась слабей и слабей
Последняя жизни волна.
Старались чуть внятно мы все говорить,
Едва шевелились вокруг,
Как будто часть жизни своей уделить
Хотели, чтоб ожил наш друг.
То страхом надежда убита была,
То страх был надеждой убит:
Уснула — и кажется нам, умерла;
Скончалась — мы думаем, спит.
Туманное утро настало для нас.
Сырая чуть дрогнула тень;
А очи усопшего друга, смежась,
Сияющий видели день.
I
Жизнь, прощай! мутится ум;
Мир стал мертвенно-угрюм;
Меркнет свет, и тьма растет,
Словно ночь, грозясь, идет;
Холодней и холодней
Серый пар ползет с полей,
И дыханье роз сменил
Запах тленья и могил.
II
Здравствуй, жизнь! теплеет кровь;
Ожила надежда вновь;
Черный страх бежит, как тень
От лучей, несущих день;
Быстро гонят тьму и хлад
Свет, тепло и аромат…
Запах тленья все слабей,
Запах розы все слышней.
В лохмотьях нищенских, измучена работой,
С глазами красными, опухшими без сна,
Склонясь сидит швея, и всё поет она,
И песня та звучит болезненною нотой.
Поет и шьет, поет и шьет,
Поет и шьет она, спины не разгибая,
Рукой усталою едва держа иглу,
В грязи и холоде, в сыром своем углу
Поет и шьет она, спины не разгибая:
«Сиди и шей, шей день и ночь,
Пока петух вдали кричать не станет;
Сиди и шей, шей день и ночь,
Пока хор звезд сквозь крышу не проглянет.
О, лучше б быть рабой у турков мне
И от работы тяжкой задохнуться:
Ведь в их нехристианской стороне
Язычники о душах не пекутся!..
Сиди и шей, шей день и ночь,
Пока твой мозг больной не станет расплываться;
Сиди и шей, шей день и ночь,
Пока глаза твои совсем не помутятся.
Переходи от ластовицы к шву…
Швы, складки, пуговки и строчки…
Работу сон сменил, но словно наяву
Я и в тревожном сне всё вижу шов сорочки.
О вы, которых жизнь тепла так и легка,
Вы, грязной нищеты не ведавшие люди, —
Вы не бельем прикрыли ваши груди,
Нет, не бельем, но жизнью бедняка.
Во тьме и холоде, чужая людям, свету,
Сиди и шей с склоненной головой…
Когда-нибудь, как и рубашку эту,
Сошью сама себе я саван гробовой.
Но для чего теперь я вспомнила о смерти?
Она ли устрашит рассудок бедный мой?
Ведь я сама похожа так — поверьте —
На этот призрак страшный и немой.
Да, я сама на эту смерть похожа.
Всегда голодная, ведь я едва жива…
Зачем же хлеб так дорог, правый боже,
А кровь людей повсюду дешева?
Работай, нищая, не ведая истомы,
Работай без конца! Твой труд всегда с тобой,
Твой труд вознагражден: кровать есть из соломы,
Лохмотья грязные да черствый хлеб с водой,
Прогнивший ветхий пол и потолок с дырою,
Разбитый стул, подобие стола
Да стены голые; казалось мне порою —
С них даже тень моя свалиться бы могла…
Сиди и шей и спину гни,
С работы не своди взор тусклый, утомленный
Сиди и шей и спину гни,
Как спину гнет в тюрьме преступник заключенный.
Сиди и шей — работа нелегка, —
Работай — день, работай — ночь настанет,
Пока разбитый мозг бесчувственным не станет,
Как и моя усталая рука.
Работай в зимний день без солнечного света,
Не покидай иглы, когда настанут дни,
Дни благовонного, ликующего лета…
Сиди и шей и спину гни,
Когда на зелени появятся росинки,
И гнезда ласточки свивают у окна,
И блещут при лучах их радужные спинки,
И в угол твой врывается весна.
О, если б я могла вон там, над головою,
Увидеть небеса без темных облаков,
Увидеть пышный луг с зеленою травою,
Могла упиться запахом цветов —
И белой буквицы и розы белоснежной, —
То этот краткий час я помнила б всегда,
Узнала бы вполне я цену скорби прежней,
Узнала б, как горька бессменная нужда.
За час один, за отдых самый краткий
Неблагодарною остаться я могла ль?
Ведь мне, истерзанной холодной лихорадкой,
Понятна лишь одна безмолвная печаль.
Рыданье, говорят, нам сердце облегчает,
Но будьте сухи вы, усталые глаза,
Не проливайте слез: работе помешает
Мной каждая пролитая слеза…»
В лохмотьях нищенских, измучена работой,
С глазами красными, опухшими без сна,
Склонясь сидит швея, и всё поет она,
И песня та звучит болезненною нотой.
Поет и шьет, поет и шьет,
Поет и шьет она, спины не разгибая,
Рукой усталою едва держа иглу,
В грязи и холоде, в сыром своем углу
Поет и шьет она, спины не разгибая.
Из-за моря ласточка
Весной полетит,
И ветер, мне веющий,
Твой сад навестит;
С тем ветром кораблик наш
Вернется домой.
А я? Не видать уж мне
Сторонки родной!
Немало там льется слез —
И слезы твои
О том, что от слез твоих
Далеко мои.
И чем мы разрознены,
Родная, с тобой?
Одним только морем ли,
Иль смертью самой?
Белеет ли облачко
Вдали на волнах,
Мне грезится домик наш
На белых скалах.
Но облачко легкое
Вспорхнет к небесам:
Знать, заживо, милая,
Не свидеться нам!
Досталась даром большая партия просроченной осторожности. Поэтому не рискую. Надо использовать халяву, пока совсем не испортилась.
Не получилось как надо? Ничего, надо переживёт. Надо всех нас переживёт.