Ночь. Открыто окно. Дверь на распашку. Кондиционер на полную. Одеяло сброшено. Метания по кровати в поту.
***
Утро. Любимая фраза:
-Я стала сильнее. Я не буду его умолять.
Такси. Центр. Дом. Звонок.
-Кто там припёрся с утра пораньше?
Знакомая квартира. Его улыбка.
-Чего тебе?-интонация заочного победителя.
-Я хочу, чтоб ты удалил мой номер.
Как быстро всё меняется от одной холодной фразы.
-Зачем?
-А зачем тебе он?-голос холодный, несмотря на образующуюся чёрную дыру в душе.
-Ну… а если ты позвонишь, и я не пойму кто это?
-Я не позвоню.
-Чем докажешь?-опять ухмылочка а-ля «Я знаю, что ты без меня не проживёшь». Ничего, сейчас она исчезнет.
Поворот экрана к его лицу. На глазах удаляю номер. И смотрю. Запоминаю каждую чёрточку. И опять слова.
-А ты сильная. Тобой не просто манипулировать. Только пока я это делал я почувствовал нечто большее. Прости меня.
Вот и всё. Всё всегда кончалось этим. Наивные люди. Каждый раз представляю ситуации, когда им отвечают: «Не прощу». Два слова о которые разбивается всё. А я не буду ничего разбивать. Поворот. Подъезд. Звонок друзьям.
-Привет, Тась. Пошли вечером куда-нибудь? Да, и Андрея с Арсением позови.
О прошлом вспоминаем, когда запутываемся в настоящем.
Мы жили в одной комнате коммуналки на углу Комсомольской и Чкалова. На втором этаже, прямо над садиком «Юный космонавт». В сталинках была хорошая звукоизоляция, но днем было тихонько слышно блямканье расстроенного садиковского пианино и хоровое юнокосмонавтское колоратурное меццо-сопрано.
Когда мне стукнуло три, я пошел в этот же садик. Для этого не надо было даже выходить из парадной. Мы с бабушкой спускались на один этаж, она стучала в дверь кухни — и я нырял в густое благоухание творожной запеканки, пригорелой кашки-малашки и других шедевров детсадовской кулинарии.
Вращение в этих высоких сферах потребовало, чтобы во мне все было прекрасно, — как завещал Чехов, — и меня впервые в жизни повели в парикмахерскую.
Вот тут-то, в маленькой парикмахерской на Чкалова и Советской Армии, я и познакомился со Степаном Израйлевичем.
Точнее, это он познакомился со мной.
В зале было три парикмахера. Все были заняты, и еще пара человек ждали своей очереди.
Я никогда еще не стригся, был совершенно уверен, что как минимум с меня снимут скальп, поэтому ревел, а бабушка пыталась меня взять на слабо, сочиняя совершенно неправдоподобные истории о моем бесстрашии в былые времена:
— А вот когда ты был маленьким…
Степан Израйлевич — высокий, тощий старик — отпустил клиента, подошел ко мне, взял обеими руками за голову и начал задумчиво вертеть ее в разные стороны, что-то бормоча про себя. Потом он удовлетворенно хмыкнул и сказал:
— Я этому молодому человеку буду делать голову!
От удивления я заткнулся и дал усадить себя в кресло.
Кто-то из ожидающих начал возмущаться, что пришел раньше.
Степан Израйлевич небрежно отмахнулся:
— Ой, я вас умоляю! Или вы пришли лично ко мне? Или я вас звал? Вы меня видели, чтобы я бегал по всей Молдаванке или с откуда вы там себя взяли, и зазывал вас к себе в кресло?
Опешившего скандалиста обслужил какой-то другой парикмахер. Степан Израйлевич не принимал очередь. Он выбирал клиентов сам. Он не стриг. Он — делал голову.
— Идите сюда, я буду делать вам голову. Идите сюда, я вам говорю. Или вы хочете ходить с несделанной головой?!
— А вам я голову делать не буду. Я не вижу, чтобы у вас была голова. Раечка! Раечка! Этот к тебе: ему просто постричься.
Степан Израйлевич подолгу клацал ножницами в воздухе, елозил расческой, срезал по пять микрон — и говорил, говорил не переставая.
Все детство я проходил к нему.
Стриг он меня точно так же, как все другие парикмахеры стригли почти всех одесских мальчишек: «под канадку».
Но он был не «другой парикмахер», а Степан Израйлевич. Он колдовал. Он священнодействовал. Он делал мне голову.
— Или вы хочете так и ходить с несделанной головой? — спрашивал он с ужасом, случайно встретив меня на улице. И по его лицу было видно, что он и представить не может такой запредельный кошмар.
Ежеминутно со смешным присвистом продувал металлическую расческу — будто играл на губной гармошке. Звонко клацал ножницами, потом брякал ими об стол и хватал бритву — подбрить виски и шею.
У Степана Израйлевича была дочка Сонечка, примерно моя ровесница, которую он любил без памяти, всеми потрохами. И сколько раз меня ни стриг — рассказывал о ней без умолка, взахлеб, брызгая слюной от волнения, от желания выговориться до дна, без остатка.
И сколько у нее конопушек: ее даже показывали врачу. И как она удивительно смеется, закидывая голову. И как она немного шепелявит, потому что сломала зуб, когда каталась во дворе на велике. И как здорово она поет. И какие замечательные у нее глаза. И какой замечательный у нее нос. И какие замечательные у нее волосы (а я таки немножко разбираюсь в волосах, молодой человек!).
А еще — какой у Сонечки характер.
Степан Израйлевич восхищался ей не зря. Она и правда была очень необычной девочкой, судя по его рассказам. Доброй, веселой, умной, честной, отважной. А главное — она имела талант постоянно влипать в самые невероятные истории. В истории, которые моментально превращались в анекдоты и пересказывались потом годами всей Одессой.
Это она на хвастливый вопрос соседки, как сонечкиной маме нравятся длиннющие холеные соседкины ногти, закричала, опередив маму: «Еще как нравятся! Наверно, по деревьям лазить хорошо!».
Это она в трамвае на вопрос какой-то тетки с детским горшком в руках: «Девочка, ты тут не сходишь?» ответила: «Нет, я до дома потерплю», а на просьбу: «Передай на билет кондуктору» — удивилась: «Так он же бесплатно ездит!».
Это она на вопрос учительницы: «Как звали няню Пушкина?» ответила: «Голубка Дряхлая Моя».
Сонины остроты и приключения расходились так стремительно, что я даже частенько сначала узнавал про них в виде анекдота от друзей, а потом уже от парикмахера.
Я так и не познакомился с Соней, но обязательно узнал бы ее, встреть на улице — до того смачными и точными были рассказы мастера.
Потом детство кончилось, я вырос, сходил в армию, мы переехали, я учился, работал, завертелся, растерял многих старых знакомых — и Степана Израйлевича тоже.
А лет через десять вдруг встретил снова. Он был уже совсем дряхлым стариком, за восемьдесят. По-прежнему работал. Только в другой парикмахерской — на Тираспольской площади, прямо над «Золотым теленком».
Как ни странно, он отлично помнил меня.
Я снова стал заходить к старику. Он так же торжественно и колдунски «делал мне голову». Потом мы спускались в «Золотой теленок» и он разрешал угостить себя коньячком.
И пока он меня стриг, и пока мы с ним выпивали — болтал без умолку, брызгая слюнями. О Злате — родившейся у Сонечки дочке.
Степан Израйлевич ее просто боготворил. Он называл ее золотком и золотинкой. Он блаженно закатывал глаза. Хлопал себя по ляжкам. А иногда даже начинал раскачиваться, как на еврейской молитве.
Потом мы расходились. На прощанье Степан Израйлевич обязательно предупреждал, чтобы я не забыл приехать снова:
— Подумайте себе, или вы хочете ходить с несделанной головой?!
Больше всего Злата, по словам Степана Израйлевича, любила ириски. Но был самый разгар проклятых девяностых, в магазинах было шаром покати, почему-то начисто пропали и они.
Совершенно случайно я увидел ириски в Ужгороде — и торжественно вручил их Степану Израйлевичу, сидя с уже сделанной головой в «Золотом теленке».
— Для вашей Златы. Ее любимые.
Отреагировал он совершенно дико. Вцепился в кулек с конфетами, прижал его к себе и вдруг заплакал. По-настоящему заплакал. Прозрачными стариковскими слезами.
— Злата… золотинка…
И убежал — даже не попрощавшись.
А вечером позвонил мне из автомата (у него давно был мой телефон), и долго извинялся, благодарил и восхищенно рассказывал, как обрадовалась Злата этому немудрящему гостинцу.
Когда я в следующий раз пришел делать голову, девочки-парикмахерши сказали, что Степан Израйлевич пару дней назад умер.
Долго вызванивали заведующего. Наконец, он продиктовал домашний адрес старого мастера, и я поехал туда.
Жил он на Мельницах, где-то около Парашютной. Нашел я в полуразвалившемся дворе только в хлам нажравшегося дворника.
Выяснилось, что на поминки я опоздал: они были вчера. Родственники Степана Израйлевича не объявлялись (я подумал, что с Соней и Златой тоже могло случиться что-то плохое, надо скорей их найти).
Соседи затеяли поминки в почему-то не опечатанной комнате парикмахера. Помянули. Передрались. Танцевали под «Маяк». Снова передрались. И растащили весь небогатый скарб старика.
Дворник успел от греха припрятать у себя хотя бы портфель, набитый документами и письмами.
Я дал ему на бутылку, портфель отобрал и привез домой: наверняка, в нем окажется адрес Сони.
Там оказались адреса всех.
Отец Степана Израйлевича прошел всю войну, но был убит нацистом в самом начале 1946 года на Западной Украине при зачистке бандеровской погани, которая расползлась по схронам после нашей победы над их немецкими хозяевами.
Мать была расстреляна в оккупированной Одессе румынами, еще за пять лет до гибели отца: в октябре 1941 года. Вместе с ней были убиты двое из троих ее детей: София (Сонечка) и Голда (Злата).
Никаких других родственников у Степана Израйлевича нет и не было.
Я долго смотрел на выцветшие справки и выписки. Потом налил до краев стакан. Выпил. Посидел с закрытыми глазами, чувствуя, как паленая водка продирает себе путь.
И только сейчас осознал: умер единственный человек, кто умел делать голову.
В последний раз он со смешным присвистом продул расческу. Брякнул на стол ножницы. И ушел домой, прихватив с собой большой шмат Одессы. Ушел к своим сестрам: озорной конопатой Сонечке и трогательной стеснительной Злате-Золотинке.
А мы, — все, кто пока остался тут, — так и будем теперь до конца жизни ходить с несделанной головой.
Или мы этого хочем?
Мне больше всех цветов на свете ТЫ по сердцу и ТОЧКА здесь.)))
Ничего не переделать,
Ничего не изменить,
Что бело, то будет белым,
Серость тоже не изжить.
Темнота не станет светом,
Юность годы не вернут…
Знаю, помнят все об этом,
Но всегда чего-то ждут.
И сражаются упрямо,
Вновь из кожи лезут вон,
Чтоб сменить свою программу…
Только если был рождён
Ты обычным человеком,
Не царём, не богачом,
То хоть три живи ты века,
Не прижмешься к ним плечом.
И хоть сколько вложишь пыла,
Чтобы время удержать,
Но что было, то уплыло,
И назад не отыграть.
Все живем мы в том, что выдал
Нам небесный звездочёт,
И, бывает, жжёт обида
На такой его расчёт.
Можно в ту обиду кануть…
Не хочу с ней дел водить,
Я в своей программе стану
И легко, и ярко жить!
Создаётся впечатление, что у иных голова растёт прямо из жопы…
Майская… цветущая пора!
Кружит, ворожит и манит!
И вокруг сирени бахрома,
Aроматом вешним радость дарит!
На душе творится кавардак,
Голову дурит душистый ветер!
Солнечные зайчики глядят
В душу, сквозь цветущий веер!
А сирени холод всё сильней
Наполняет ароматом воздух,
Белоснежных лепестков метель,
Заставляет окунуться в роздум.
Чувств пьянящих рвётся водопад
И душа моя поёт ,… искрится !
Льётся… Льётся дивный аромат,
Заставляя сердце… чаще… биться!!!
Я была сегодня в клинике. Заболел мой кот. Поздно ночью Мише стало плохо. С ним давно что-то не так, но ЧТО, до конца не понять, как ни бьюсь. Болезнь проявляет себя то так, то так и мы лишь снимаем симптомы с одним единственным врачом, который может это сделать. Ночь я не спала, пока под утро не смогла унять боль и пока мой чудный мальчик не заснул. Утром поехала в клинику уже на прием, жду врача, если честно — мне страшно, в руке дрожит стаканчик с горьким кофе, но внезапно ощущаю чей-то взгляд… Это клиника, где есть приют. И в этом приюте часто оказываются животные с которыми жестоко обращались. Из отдаленной комнаты в конце коридора выглядывает большая собака. Выйти к посетителям она не может, так нельзя, это — клиника, но смотрит, смотрит на меня. Я подхожу. Видимо недавно привезли, обработана свежая рана на голове, висят большие печальные уши и в глазах столько детской просьбы о ласке. Я начинаю ее гладить и постепенно успокаиваюсь сама. И незаметно для себя начинаю чувствовать, что эта незнакомая большая собака любит меня. Так мы и сидели напротив друг друга в каком-то ином чистом измерении любви.
После пришел врач, осмотрел кота, ждавшего в смотровой комнате, выписал лекарства и домой я ехала уже в этом особом состоянии душевного подъема, на волне которого просто не может случится что-то плохое. Все плохое унесла волна, унесла на острова забвения через море печали. Коту сейчас лучше, а я вспомнила о заметке, которую писала несколько месяцев назад. О собаках. Хотя назвала ее —
«Ангелы»
Фрагмент статьи:
«В одном из поселков Алтая женщина бросила своего двухлетнего сына на неотапливаемой веранде и ушла на 6 дней. Но малышу невероятно повезло. Кроху нашла собака и два дня грела своим телом. Совершенно случайно мальчика увидел сосед и вызвал „скорую помощь“. Малыша доставили в больницу и вскоре мальчик был в безопасности…»
Где-то глубоко внутри себя практически каждый человек верит в некую силу, что бережет его. Только называет ее по разному. Кто-то ангелом-хранителем. Вот странно, мы говорим — «как ангел — прекрасна, как ангел — добра», но ангел для нас это — мужчина. Точнее — создание в белом с крыльями за спиной, хотя образ этот, как и яблоко в садах Эдема появился впервые в эпоху раннего Возрождения. Но дело не в том… Почти что сразу после этой статьи я вышла в новостную ленту Фэйсбука и сердце мое захлебнулось от боли, я натыкалась как на ножи на заметки о собаках, что замерзли у порога жилого дома ночью в метель, что тоскуют в приютах, о собаках, искалеченных человеком, статьи шли одна за другой и били меня наотмашь. По сердцу, как по лицу. И я плакала, плакала так словно бы это я засыпала постепенно коченея от холода у двЕри человеческого дома, словно это меня бьет палкой нелюдь, словно это я стою привязанная к дереву в лесу и вижу, как растворяются вдали фигурки бросивших меня любимых мной людей, уменьшаясь до размера их карликовых душ… И лаю вслед им лаю лаю, зову…
Никто не знает КАК выглядят наши ангелы-хранители, мы лишь чувствуем, что они у нас есть. Но ведь судят о любви по поступкам. И истребляя тех, кто готов отдать нам до капельки все свое тепло, ничего не требуя взамен — нет ни слова в той заметке, а как же люди отблагодарили согревшую ребенка собаку — не уничтожим ли мы когда-нибудь своими же руками последнего ангела на Земле? Или просто его веру в нас. В то, что нас можно любить и спасать…
Я надеюсь, что все-таки нет… Я верю…
фрагмент книги «Живые истории».
С утра жара. С утра тревожно.
С утра наивно снова ждёшь ты,
Того, чему не быть вовек.
Чего не ждёшь — придет само,
Сказав: «Привет!
Ну что, не ждали, вижу-вижу.
Ну-ну, не бойся — не обижу…»
И веришь. Веришь или нет,
Пускаешь в дом, затем за стол…
На много лет.
И днём жара. На сердце тяжесть.
Там дума у порога ляжет.
На миг покажется — Беда!
Но засмеешься — Как? С чего?
Да ерунда!
Но, натянув до воя нервы,
Продолжишь путь со взором нерпы,
С признаньем легким на устах
Про окрыление мечтой.
Не жизнь, а ска…
А вечер, став кошачьим богом.
Мурча, прижмётся теплым боком…
Ему шептать привыкла ты
О том, кого ждала всегда
Без суеты.
О том, что чувствуешь — вот-вот
Наступит час и он войдет…
Что всё отдашь за это. Всё!..
Но, в темноте шептать устав,
В слезах уснёшь.
Прохладна ночь. Ты в ней корнями.
Дурманом, муками, тенями
И тем, чему не быть вовек!..
Я так люблю твой голос в трубке слышать.
Зачем приехал наяву?
Я всем довольна, я всему радуюсь, я нахожу вдохновение во всём, что меня окружает, я счастлива и прекрасно себя чувствую!!!
Люди! Почему я вижу слёзы на ваших глазах? Это вы так за меня радуетесь???
всё разлеталось вдребезги и мир мой
лопнул как воздушный шар разбитая
посуда ты негодяй и выяснения личностей зачем нам друг у друга
тебе обязан я я это не забуду и в тихий
час сейчас бушуют в небе звёзды и нашей путь с тобой к параллелям входит тебя ни в чом ты знаешь винить я не виню в душе моей бывала
и знаешь по нутру сейчас покой мне нужен наверное посплю, а завтра чистой силой как Человек пойду…
Всякий раз, когда вы слышите фразу: «Не играйте с женщиной, а вдруг она играет лучше вас»…
Задумайтесь…
И понимайте это буквально… Она действительно может играть, лучше вас…
Когда вы играете чувствами женщины, которая вас любит и боготворит, вопреки всему, прощая бесчисленное
количество раз вам всё…
И вот проходит время, вдруг она просыпается, осознаёт, чувствует и понимает свою, не всегда нужность…
И тогда да, она начинает играть… и уходит туда, где чувствует, что она нужнее, важнее, не только периодически,
а действительно всегда…
И это не значит, что она перестала вас любить, или лгала о своей любви к вам…
Она просто как вы, научилась играть чувствами и не только своими, но и чужими.
Благодаря вам, поняв, что нельзя бесконечно «стучаться в закрытые двери», которые вы не знаете, кому открыть нараспашку,
от души, навсегда, как когда-то открыла вам она…
А вы «игроки» так и будете жить… со «сквозняком» на душе…, стоя на пороге с приоткрытой дверью, боясь каждый раз её открыть не той…
Тебе желаю в день рожденья
Любви до головокруженья,
Добра, здоровья и успеха,
Улыбок, радости и смеха.
Пусть сотни солнц тебе сияют,
Пусть искорки в глазах играют.
Пусть будет так, как хочешь ты,
Пусть сбудутся твои мечты.
Пусть грусть й печаль тебя не посищают,
Пусть много счастья окружает
И день, и ночь ты прост сияй,
Весь мир собою ослепляй!
Как пришла любовь в цветах — Ах!
Так раздался детский смех — Эх!
Зазвучала песня вслух — Ух!
Осветила счастьем Дом — Ом…