Так выпьем ребята, за Женьку,
За Женечку пить хорошо,
Вы помните, сколько сражений,
Я с именем Женьки прошел.
И падали годы на шпалы,
И ветры неслись, шелестя,
О, сколько любимых пропало
По тем непутевым путям.
И в грохоте самосожженья,
Забыли мы их навсегда,
Но Женя, вы помните, Женя?
Я с ней приходил вот сюда,
Тогда, в девятнадцатом веке…
Ну, вспомните вы, черт возьми!
Мне двор представляется некий,
В Саратове или в Перми.
То утро вставало неброско,
Лишь отсветы на полу,
Голландкою пахло и воском,
И шторой, примерзшей к стеклу,
А вы — будто только с охоты,
Я помню такой кабинет,
И пили мы мерзкое что-то,
Похожее на «Каберне».
Но все же напились порядком,
И каждый из вас толковал:
Ах-ах, молодая дворянка,
Всю жизнь я такую искал…
Ну, вспомнили? То-то, и верно,
Ни разу с тех пор не встречал
Я женщину более верных,
И более чистых начал.
Не помню ничьих я обьятий,
Ни губ я не помню, ни рук…
— Так где ж твоя Женька, приятель,
Сюда ее, в дружеский круг!
— Да, где-то гуляет отважно,
На пляже каком-то лежит…
Но это не важно, не важно,
Я крикну, она прибежит…
— Ну, что, гражданин, ты остался один,
Закрывать нам пора.
— А он заплатил?
— Рассчитался…
— Намерен сидеть до утра?
— Да нет…, по-привычке нахмурясь,
Я вышел из прошлого прочь…,
Гостиница «Арктика». Мурманск.
Глухая полярная ночь.
Не всякий короткий путь близкий.
Поющий клантус — Клантузон.
По шведски, клантус с пропеллером будет — Клантусон.
Доводилось нам сниматься
И на снимках улыбаться
Перед старым аппаратом
Под названьем «Фотокор»
Чтобы наши светотени
Сквозь военные метели
В дом родимый долетели
Под родительский надзор.
Так стояли мы с друзьями
В перерывах меж боями.
Сухопутьем и морями
Шли, куда велел приказ.
Встань, фотограф, в серединку
И сними нас всех в обнимку:
Может быть, на этом снимке
Вместе мы в последний раз.
Кто-нибудь потом вглядится
В наши судьбы, в наши лица,
В ту военную страницу,
Что осталась за кормой…
И остались годы эти
В униброме, в бромпортрете,
В фотографиях на память
Для Отчизны дорогой.
Бывает только взглянешь на ноги и становится даже не интересно, как женщина выглядит выше…
Эгоизм — себе писать и самому читать.
Вам кажется, что мир идет на вас войной, а он попросту придавил вас, не заметив.
Грешные куры попадают в гриль.
Они слишком любили друг друга, чтобы иметь прекрасные отношения.
ГЕЙ-ПАРАД
Незаметно приблизился Ад,
Вместе с ним и грядущий день судный:
Отзвенел, отгудел гей-парад
Средь бегущих обыденных будней.
Крик сошёл в разговор тет-а-тет,
Заключила девчонку в объятья
Расписная мадам, а брюнет
Нарядившись в вечернее платье,
Целовался с блондином в бистро,
Утвердившись в любовника роли,
И порок не сновал между строк,
А давно уже вышел на волю.
И разнузданно било ключом
Из щелей чумовое веселье,
И, когда стало так горячо,
Что раскрылись врата в подземелье,
Вновь ожили с Гоморрой Содом
В разработанной дьяволом сути…
Человечий обрушился дом,
И куда-то попрятались люди.
Душа, познавшая падение, навек останется хромой.
И замерло счастье слезой на ресницах,
Любовь растворилась в прохладе ветров,
Листающих прошлого наши страницы,
Печаль развевая из будничных снов.
И смотрят родные глаза с фотографии
Живые ещё, согревая теплом.
Застыла на камне слезой эпитафия…
А счастье… оно не покинуло дом.
Цветёт оно жизнью в душе первоцветом,
И небом лазоревым гладит меня,
Печальным и радостным, знающим это,
Рождающим радугу после дождя.
Надо мною склонилась ива,
словно добрая нежная мать…
Так же мама была молчалива,
как садилась ко мне на кровать.
Одеяло, бывало, поправит,
спросит тихо: «Как жизнь? Как дела?
На работе опять задержали…
Ты пойми, — раньше я не могла.»
А я всё понимаю прекрасно.
Что ж поделать, она - медсестра.
Может там кто-то болен опасно,
и она ему больше нужна?
Я взахлёб о делах говорю ей…
А она всё молчит и молчит.
Всё о чьих-то болезнях горюет,
а меня и не слышит почти.
Я возьму её за руку тихо
и щекою потрусь о ладонь…
Мне, склонившись, напомнила ива
молчаливо о детстве моём.
Человеку, который нашёл своё счастье — чужого не надо!