…Вообще смирным играм мы с Таней предпочитали потные, -- беготню,
прятки, сражения. Как удивительно такие слова, как «сражение» и «ружейный»,
передают звук нажима при вдвигании в ружье крашеной палочки (лишенной, для
пущей язвительности, гутаперчевой присоски), которая затем, с треском
попадая в золотую жесть кирасы (следует представить себе помесь кирасира и краснокожего), производила почетную выбоинку.

И снова заряжаешь ствол
до дна, со скрежетом пружинным
в упругий вдавливая пол,
и видишь, притаясь за дверью,
как в зеркале стоит другой --
и дыбом радужные перья
из-за повязки головной.

Автору приходилось прятаться (речь теперь будет идти об особняке
Годуновых-Чердынцевых на Английской Набережной, существующем и поныне) в портьерах, под столами, за спинными подушками шелковых оттоманок -- и в платяном шкалу, где под ногами хрустел нафталин, и откуда можно было в щель
незримо наблюдать за медленно проходившим слугой, становившимся до странности новым, одушевленным, вздыхающим, чайным, яблочным; а также

под лестницею винтовой
и за буфетом одиноким,
забытым в комнате пустой,

-- на пыльных полках которого прозябали: ожерелье из волчьих зубов,
алматолитовый божок с голым пузом, другой фарфоровый, высовывающий в знак
национального приветствия черный язык, шахматы с верблюдами вместо слонов,
членистый деревянный дракон, сойотская табакерка из молочного стекла, другая
агатовая, шаманский бубен, к нему заячья лапка, сапог из кожи маральих ног
со стелькой из коры лазурной жимолости, тибетская мечевидная денежка,
чашечка из кэрийского нефрита, серебряная брошка с бирюзой, лампада ламы, --
и еще много тому подобного хлама, который -- как пыль, как с немецких вод
перламутровый Gruss -- мой отец, не терпя этнографии, случайно привозил из своих баснословных путешествий. Зато запертые на ключ три залы, где
находились его коллекции, его музей… но об этом в стихах перед нами нет
ничего: особым чутьем молодой автор предвидел, что когда-нибудь ему придется
говорить совсем иначе, не стихами с брелоками и репетицией, а совсем, совсем
другими, мужественными словами о своем знаменитом отце.
Опять что-то испортилось, и доносится фамильярно-фальшивый голосок
рецензента (может быть, даже женского пола). Поэт с мягкой любовью
вспоминает комнаты родного дома, где оно протекало. Он сумел влить много
лирики в поэтическую опись вещей, среди которых протекало оно. Когда
прислушиваешься… Мы все, чутко и бережно… Мелодия прошлого… Так,
например, он отображает абажуры ламп, литографии на стенах, свою парту,
посещение полотеров (оставляющих после себя составной дух из «мороза, пота и мастики») и проверку часов:

По четвергам старик приходит,
учтивый, от часовщика,
и в доме все часы заводит
неторопливая рука.
Он на свои украдкой взглянет
и переставит у стенных.
На стуле стоя, ждать он станет,
чтоб вышел полностью из них
весь полдень. И благополучно
окончив свой приятный труд,
на место ставит стул беззвучно,
и чуть ворча часы идут.

Щелкая языком иногда и странно переводя дух перед боем. Их тиканье, как
поперечно-полосатая лента сантиметра, без конца мерило мои бессонницы. Мне
было так же трудно уснуть, как чихнуть без гусара или покончить с собой
собственными средствами (проглотив язык, что-ли). В начале мученической ночи
я еще пробавлялся тем, что переговаривался с Таней, кровать которой стояла в соседней комнате; дверь мы приоткрывали, несмотря на запрет, и потом, когда
гувернантка приходила в свою спальню, смежную с Таниной, один из нас дверь
легонько затворял: мгновенный пробег босиком и скок в постель. Из комнаты в комнату мы долго задавали друг другу шарады, замолкая (до сих пор слышу тон
этого двойного молчания в темноте) она -- для разгадки моей, я -- для
придумывания новой. Мои были всегда попричудливее да поглупее, Таня же придерживалась классических образцов:

mon premier est un me’tal pre’cieux,
mon second est un habitant des cieux,
et mon tout est un fruit de’licieux. …