Девушка сказала моряку,
Поглядев на стынущую воду:
«Видишь, чайки бродят по песку, -
Не видать нам ясную погоду.
Но слыхала я один рассказ,
Будто надо выйти моряку
В свежий ветер в полуночный час,
Позабыть о береге тоску,
И не брать на рифы парусов,
По звезде свой путь определить.
Будет ветер горек и суров,
Будет ливень беспощадно лить.
Есть за морем дальним острова,
Где стихают голоса ветров,
Там растет забвения трава
На костях разбившихся судов.
Кто ее находит, тот счастлив,
Тот печалям будет не родной,
Не сдрейфует никогда отлив
Бот его на илистое дно".
Встал моряк, поставил паруса,
Девушку поцеловал сурово,
Прыгнул в бот. Темнели небеса
Над водою сумрачно-свинцовой.
Долго шел он и нашел едва
Острова в пучине океана,
Где росла забвения трава
Цвета солнца и зари багряной.
И сорвал ее и снова в путь
Сквозь тумана голубого стены,
И в пропитанную солью грудь
Ударяла яростная пена.
Но несчастьем та трава была,
Что росла на островах вдали,
Ту траву забвения и зла
Далеко обходят корабли.
Ходит-бродит по волнам моряк,
Он узнал прибрежья всех широт,
Но не держат шлюпку якоря,
И моряк любимой не найдет.
Никогда не бросит он весла,
Никогда он не поймет того,
Что трава забвенья проросла
В сердце одинокое его.
Людская молвь и конский топот
Колеблют пламя ночника…
То брежу я… Лишь сосен рокот
Вошел в сторожку лесника.
Нет ничего, лишь сумрак сжатый
Пластом ложится на крыльцо
И дышит хвоею и мятой
Сухая ночь в мое лицо.
И третью ночь через прохладу,
Через сплетение ветвей
Глядят лучистые плеяды
В глухую ночь души моей.
Глядят бесстрастно, без укора,
Не обещая, не маня,
Как в дни, когда глаза-озера
Сверкали небом для меня.
Стою под звездным синим блеском
Недвижно долгие часы…
Идет сентябрь по перелескам
Под утро, синим от росы.
1939
Ты ждешь меня, ты ждешь меня,
Владеет сердцем грусть,
И по стеклу, кольцом звеня,
В твое окно стучусь.
Звезда холодная, блести,
Гляди сюда в окно,
Ты не грусти, ты не грусти
Я мертв уже давно.
В зеленоватой мгле пучин
Корабль окончил бег,
И там лежу я не один,
И каждый год как век.
Не внемлю, как года бегут,
Не внемлю ничего,
Кораллы красные растут
Из сердца моего.
И те, кто гибнет на волне
В тисках воды тугих,
Они идут сюда, на дно,
Чтоб лечь у ног моих.
1941
ВСТРЕЧА
Под ногами псковская земля,
Город тих, в кольцо столетий сжатый.
Ленточка с тисненьем корабля
Чрезвычайно нравится девчатам.
И идет моряк через вокзал,
Славою балтийскою отмечен, -
Голубые чистые глаза,
Молодой, большой, широкоплечий.
Вечереет. Голубее тишь.
Парень обращается к старушке:
«Как бы мне в Тригорское пройти,
В те места, где жил и думал Пушкин?» -
«Да откуда ты, хороший мой?» -
«Далеко, мамаша, с синя моря».
-
«Ты иди, сынок, тропой прямой
Вверх на холм, а там направо вскоре».
Ускоряет легкие шаги.
Так идут, товарища встречая,
До того, чьи песни дороги
И летят над волнами, как чайки.
Лодка шла под свод глубин глухих,
Отдых был от гнева урагана.
Вся команда слушала стихи
О весне, о Ленском, о Татьяне.
Времена остановили бег -
И сквозь шум и пену бури рвущей,
Как товарищ, приходил в отсек
Смуглокожий и курчавый Пушкин.
А потом в морскую голубень
Снова шли беречь поля и воды
Той страны, что грезилась тебе
Матерью сияющей свободы.
Старый парк, дерновая скамья…
Глянул вниз, где «Сороти извивы»,
Ленточки взвиваются стремглав.
Вечер нависает над обрывом.
Может, сохранила тишина
Дрожь созвучий голоса поэта,
Может, эта старая сосна
Пушкина ладонями согрета?
Так идут минуты не спеша,
Как разливы песни непропетой,
Краснофлотца смелая душа
Радостью свидания согрета.
И тогда, на край обрыва став,
Под закатной безграничной высью,
Говорит он долам и лесам
Пушкиным взволнованные мысли:
«Александр Сергеич! К этим скатам,
Делегатом от морских ребят,
Я пришел издалека, с Кронштадта,
Чтоб сказать, как любим мы тебя.
Каждый томик твой, добытый нами,
Бережем, в моря уходим с ним,
Жизнь твою и дум высоких пламя
Мы любовно в памяти храним.
И, услышав звоны слов поющих,
Видя строк серебряную нить,
Мы учились чувствовать, как Пушкин,
Чтобы крепче Родину любить.
А потом… Храпят и рвутся кони,
Синеват снегов февральских цвет,
Поднимают подлые ладони
Наведенный точно пистолет…
Только как бессмертное разрушить?
Только как великое убить?
Ты воскрес для нас, любимый Пушкин,
Чтобы с нами петь, бороться, жить».
Вечереет. Горизонт топазов.
Догорает псковская земля.
И идет к заре голубоглазый
С броненосной Балтики моряк.
1935
ВЕСЕННИЙ СОНЕТ
Усердье солнечной работы,
Ветров стремительный полет -
И под мостом круговороты
На волю вырвавшихся вод.
И льдины, хрупкие, как соты,
Уже Нева о камень бьет,
Гудков пронзительные ноты
Летят до солнечных высот.
Сверкает пламя автосварки,
И покрывает сурик яркий
Сталь прочеканенных бортов.
И, созданный наукой точной,
Корабль покинет стапель прочный,
К походам и боям готов.
1939
РОЖДЕНИЕ СТИХА
Расплавленный металл стихотворенья,
Бесформенность пылающая строчек…
Я открываю напряженно лист -
Кипучей лавой образов и речи
Разбрызгивая искры вдохновенья,
Поток стихов сверкающе стекает
В законченную строгость формы
И, твердостью упругой наливаясь,
Надежной сталью в рифмах застывает.
Я зажимаю теплую отливку
В тиски тугие критики жестокой
И первый шлак и корку слов ненужных
Решительно зубилом обрубаю.
Я ощущаю крепкую весомость
Строки стиха, отлитой ныне мною,
Как инструмент, годящийся к работе,
Как лезвие, отточенное к бою,
И стих готов, возьми его, товарищ!
Работай с ним уверенней и крепче,
В цеху, в труде,
А если будет нужно,
Ты перелей его слова на пули
Или на сталь гремящего снаряда,
Чтобы слова взрывались и с разлета
Осколками пылающими били.
1940
В июне, в северном июне,
Когда излишни фонари,
Когда на островерхой дюне
Не угасает блеск зари,
Когда, теплу ночей поверив,
Под кровлей полутемноты
Уже раскрыл смолистый вереск
Свои лиловые цветы,
А лунный блеск опять манил
Уйти в моря на черной шхуне, -
Да, я любил тебя, любил
В июне, в северном июне.
1939