Лишите человека возможности умереть и он будет мечтать о смерти…
Откладывать на завтра, все равно что откладывать на вчера. Все равно ничего не будет сделано…
С конца сентября наши сады и гумна пустели, погода, по обыкновению, круто менялась. Ветер по целым дням рвал и трепал деревья, дожди поливали их с утра до ночи. Иногда к вечеру между хмурыми низкими тучами пробивался на западе трепещущий золотистый свет низкого солнца; воздух делался чист и ясен, а солнечный свет ослепительно сверкал между листвою, между ветвями, которые живою сеткою двигались и волновались от ветра. Холодно и ярко сияло на севере над тяжелыми свинцовыми тучами жидкое голубое небо, а из-за этих туч медленно выплывали хребты снеговых гор-облаков. Стоишь у окна и думаешь: «Авось, бог даст, распогодится». Но ветер не унимался. Он волновал сад, рвал непрерывно бегущую из трубы людской струю дыма и снова нагонял зловещие космы пепельных облаков. Они бежали низко и быстро - и скоро, точно дым, затуманивали солнце. Погасал его блеск, закрывалось окошечко в голубое небо, а в саду становилось пустынно и скучно, и снова начинал сеять дождь… сперва тихо, осторожно, потом все гуще и, наконец, превращался в ливень с бурей и темнотою. Наступала долгая, тревожная ночь…
Из такой трепки сад выходил почти совсем обнаженным, засыпанным мокрыми листьями и каким-то притихшим, смирившимся. Но зато как красив он был, когда снова наступала ясная погода, прозрачные и холодные дни начала октября, прощальный праздник осени! Сохранившаяся листва теперь будет висеть на деревьях уже до первых зазимков. Черный сад будет сквозить на холодном бирюзовом небе и покорно ждать зимы, пригреваясь в солнечном блеске. А поля уже резко чернеют пашнями и ярко зеленеют закустившимися озимями… Пора на охоту!
Вот я вижу себя снова в деревне, глубокой осенью. Дни стоят синеватые, пасмурные. Утром я сажусь в седло и с одной собакой, с ружьем и с рогом уезжаю в поле. Ветер звонит и гудит в дуло ружья, ветер крепко дует навстречу, иногда с сухим снегом. Целый день я скитаюсь по пустым равнинам… Голодный и прозябший, возвращаюсь я к сумеркам в усадьбу, и на душе становится так тепло и отрадно, когда замелькают огоньки Выселок и потянет из усадьбы запахом дыма, жилья. Помню, у нас в доме любили в эту пору «сумерничать», не зажигать огня и вести в полутемноте беседы. Войдя в дом, я нахожу зимние рамы уже вставленными, и это еще более настраивает меня на мирный зимний лад. В лакейской работник топит печку, и я, как в детстве, сажусь на корточки около вороха соломы, резко пахнущей уже зимней свежестью, и гляжу то в пылающую печку, то на окна, за которыми, синея, грустно умирают сумерки. Потом иду в людскую. Там светло и людно: девки рубят капусту, мелькают сечки, я слушаю их дробный, дружный стук и дружные, печально-веселые, деревенские песни…
Когда случалось проспать охоту, отдых был особенно приятен. Проснешься и долго лежишь в постели. Во всем доме - тишина. Слышно, как осторожно ходит по комнатам садовник, растапливая печи, и как дрова трещат и стреляют. Впереди - целый день покоя в безмолвной уже по-зимнему усадьбе. Не спеша оденешься, побродишь по саду, найдешь в мокрой листве случайно забытое холодное и мокрое яблоко, и почему-то оно покажется необыкновенно вкусным, совсем не таким, как другие. Потом примешься за книги, - дедовские книги в толстых кожаных переплетах, с золотыми звездочками на сафьянных корешках. Славно пахнут эти, похожие на церковные требники книги своей пожелтевшей, толстой шершавой бумагой! Какой-то приятной кисловатой плесенью, старинными духами… Хороши и заметки на их полях, крупно и с круглыми мягкими росчерками сделанные гусиным пером. Развернешь книгу и читаешь: «Мысль, достойная древних и новых философов, цвет разума и чувства сердечного»… И невольно увлечешься и самой книгой. … Потом наткнешься на «сатирические и философские сочинения господина Вольтера» и долго упиваешься милым и манерным слогом перевода: «Государи мои! Эразм сочинил в шестом-надесять столетии похвалу дурачеству (манерная пауза, - точка с запятою); вы же приказываете мне превознесть пред вами разум…» Потом от екатерининской старины перейдешь к романтическим временам, к альманахам, к сантиментально-напыщенным и длинным романам… Кукушка выскакивает из часов и насмешливо-грустно кукует над тобою в пустом доме. И понемногу в сердце начинает закрадываться сладкая и странная тоска…
Человек-стервец обожает счастье.
Он тянется к нему, как резиновая нить,
Пока не порвется. Но каждой частью
Снова станет тянуться и ныть.
Настоящая охота начинается тогда, когда встречаются два охотника: мужчина и женщина.
Есть еще один способ избежать потери тех, кто может быть нам дорог - не пускать их в свою жизнь.
***
В жизни мы дрейфуем между теми обидами, что нанесли нам, и теми, что наносим мы. А потом выходит, что это одно и то же.
***
Расставание - это тщательно спланированное покушение на человека: бомба закладывается в самое сердце, и от ее разрушительного взрыва нет спасения.
***
- Я попал в аварию, - сказал Виргилий.
- Так. В какую аварию?
- Столкнулся с реальностью.
***
Чай остывал. Ему так не хватало Клары. Ему не хватало женщины, которую он совсем не помнил. Целые сутки он верил, что у них был роман, и честно пытался вспомнить, как они любили друг друга. Потом целую неделю он делал вид, что страдает из-за их разрыва. И, как ни странно, осознав, что ни романа, ни разрыва не было, он еще больше привязался к ней. Будто играя в разбитое сердце, он и вправду себе сердце надорвал.
***
Прибыв в семнадцать лет на вокзал Монпарнасс, Виргилий решил, что полюбит Париж, потому что больше любить было некого. Париж его не бросит. Париж был рядом, когда он в нем нуждался. Париж не требовал, чтобы Виргилий ехал в отпуск на райские острова, на пляж, где мутит от крема и солнца. Парижу было плевать на то, что он уже неделю не мыл посуду, что он небрит и плохо одет. Париж его любил.
В жизни не получается так, как думаешь. Свобода бывает только у тебя в голове.
Самое сложное - это начать. Самое важное - это продолжить…
Бог сотворил нас по своему образу и подобию.
Но откуда уверенность, что он работал в реалистической манере?
*
Дурак - это человек, считающий себя умнее меня.
*
Совершил преступление: убил человека. В себе.
*
Ушло в отставку зеркало, и гложет
Его тоска по самой глупой роже.
*
Все хотят добра. Не отдавайте его.
*
Собственная смерть не может быть отговоркой для джентльмена.
*
Прогресс: наши предки ходили в звериных шкурах, а нам и в наших не по себе.
*
Не каждому жизнь к лицу.
*
Лицо врага пугает меня, когда я вижу, как оно похоже на мое собственное.
*
Я люблю человека. Никогда бы его не сотворил.
То, что людям кажется горьким испытанием, часто является замаскированным благословением.
Случилось это сегодня днём. Я многое слышал о цыганах и их гипноз, но не верил. Сижу на работе ну и она заходит. Что-то ходила-бродила и вдруг она резко смотрит мне в упор и говорит - «отдай мне свои деньги». Я тут из штанов схватил 1000 рублей тяну их ей и говорю - «ты е@анулась мадам?» и обратно положил…
И дальний родственник бывает недалёк.
Чувствительность женщин, может быть, является следствием избытка магнетизма в её натуре. Женщина - живая магнитная стрелка, направленная к полюсам, но часты и уклонения.
«Сегодня» уточнило, что - к чему.
«Сегодня» показало, кто я и к кому
Женщины подобны диссертациям: они нуждаются в защите.