В тот самый день я кого-то точно видел. Он стоял поздно вечером, часов в одиннадцать. Человек стоял в небольшом чёрном цилиндре, тёмно-сером пальто, руки одеты его в чёрные перчатки, его лицо было замотано чёрным шарфом, именно таким, какие вяжут бабушки своим внучатам, имел чёрные очки, как у Лепса. Его чёрные штаны сливались с ночью, как и ботинки. Был октябрь. Он достал из пальто золотой портсигар и достал оттуда сигару, преподнеся к своему рту. Убрав тут же портсигар, он приспустил шарф и воткнул в свой рот, который я так же не мог разглядеть, сигару и зажёг её недешёвой зажигалкой Зиппо. Я был в полсотни метров от него, и сидел на лавочке, наблюдая за загадочным человеком, хотя таких по всему свету миллионы. Жесты его были очень быстры, он всё делал как-то молниеносно не дав мне даже мгновения, чтобы что-то понять. Народу было мало, под вечер было прохладно. Я сидел и понемногу начинал замерзать; но моё внимание вцепилось в того человека, по действиям которого я уже мало себе верил, что это человек. Выплёскивая дым изо рта, он закинул голову наверх и стал любоваться луною, бессмысленно что-то бубня себе под нос. Свою левую ног он согнул под углом и приставил ступнёй к стене дома, воображая из себя элегантна или несуразную личность, которая действительно достойна внимания.
«То ли писатель, или ещё один жалкий поэтишка…» - думал я.
Мои мысли вдруг оказались громкими, и тот человек, курящий в странном виде, вдруг обозрел меня: мгновенно повернул свою голову в свою стону, целясь в мою персону. Он сделал такой быстрый поворот, что я думал, что его шея сейчас свернётся, но нет. Меня вдруг охватил небольшой мандраж и чувство вины, чувство стыда, что я подумал такое о человеке… Каким только способом он сумел это сделать: услышать меня? Но я себе стал утешать мыслью, что он смотрит сквозь меня, может быть позади меня кто-то стоит, идёт, или едет, я не знал. Разворачиваться мне было страшно. Я оцепенел и мой окаменевший взгляд остановился на том человеке - он курил в мою сторону, - но такая продолжительность меня уже радовала, и я стал улыбаться, продолжая ругаться в мыслях в его интригующий, инкогнито-адрес. На до мной одержало верх любопытство - я всё-таки развернулся, и выглядывал что-то около десяти секунд.
Когда я развернулся… Моё сердце уже стартовало будто вылететь, не слушая команды моих глаз, что я перед собой увидел, и только тогда, когда я посмотрел, меня сразило вдохновение то ли отключиться, то ли убежать…
Прямо рядом со мной на лавочке сейчас сидел тот самый человек, только уже, как и раньше, с шарфом на лице, и уже безо всякого табака в руке. Он уставился на меня, сидел как мёртвый. Моё сердце чуть не проломило грудину, руки охолодели так, будто я уже заранее умер… Он сидел в деловой позе: подпёр под голову руку, облокотившись на спинку лавочки, а ногу положил на ногу; левую положил на правую - недавно я смотрел в интернете новость, что если нога собеседника направлена в нашу сторону, значит ему интересно с вами беседовать; вот и я сейчас подумал о том же, но я знал, что такой жест неточный.
Я дрожащим голосом произнёс:
- П-привет… Вам что-то нужно…
- Нет. - ответил он молниеносно, как я содрогаясь договорил сам.
- А что же тогда… то есть… как вы сюда переместились за десять секунд, если стояли вон там? - я показал ему на стену, где он стоял и курил, но моя рука уже дрожала, да ещё и поднимая её в таком состоянии я…
- Скорость. - ответил он, но уже как-то лениво, будто я его мысленно сглазил.
- Скорость… - спросил я, ничего не поняв.
- Этот мир тоже сосредоточен на скорости, друг мой, - любезно он меня обозначил. - В мире важно не то, что кто сильней, но и то, что - кто быстрей.
- Рождённый бегать - п… - тут меня заткнул мгновенным жестом пальцем вверх, намекая на то, что мат он не выносит.
- Я понял… - сказал я, как-то неистово взяв себя в руки.
Он медленно опустил свою руку, продолжил сидеть и любоваться мною.
- Кто вы, блин, такой? И что вам надо? - раздражительно начал я, не выдержав его взгляда на мне, будто за мной следит сам Бог.
Он к своим губам преподнёс указательный палец, и сказал: тщ-щ-щ…
- В одно мгновение бывает так, что мир меняется даже тогда, когда и он сам этого не желает. Способны ли люди обогнать свою смерть и встретить её уже на финише? - задал он какой-то странный вопрос для умника, но я, к счастью, таким не являлся.
- Я не понимаю… Я не знаю… Может вы знаете, дяденька? - точно его возраст не знал, но по голосу он был лет так сорока, пятидесяти.
- Можно. - ответил он, будто ожидал того, что и будет сам отвечать. Идиот. - Но только если ты знаешь условия смерти, и знаешь её неординарный механизм, как она работает.
- И как она работает?
- Очень неправильно и очень многогранно.
- К примеру? - поинтересовался я.
Он, наконец-то теперь уселся на лавку как и я, и продолжил:
- К примеру, твоя тётя умерла он передозировки одних таблеток восемь дней назад, и ты не успел добежать до того момента, пока её можно было спасти. - я впал в шок. - Ты прибежал, начал звонить в скорую, но тут же, как на зло самой этой сраной жизни, она умерла. Твоя старая тётка. Да, Вадим? - и тут он повернулся снова ко мне.
- Что… - я чуть ли не взревел, а моё сердце уже билось в яростных конвульсиях.
Он задернул свой правый рукав и показал на своей руке золотые часы.
- Эти часы мне достались от моей тёти… - я панически взглянул на них.
Он задвинул руках обратно, снял часы и отдал беспрекословно мне. Я их молниеносно принял, точно таким же жестом, как и он. Меня охватил ужас, что передо мной сидит моё говорящее досье, а я ничего не могу сделать: я, кажется, даже чуть ли голос не посеял где-то в бурных, отрицательных эмоциях.
- А этот шарф, кстати, тоже её… А цилиндр твоего брата, который умер на представлении в цирке, - он снял его с головы и держал, как дурак, в руках; - полгода назад. - мой шок просто сейчас бы разорвал меня, от его повестей. - А очки эти были подарены твоей мамой твоей родной, одиннадцатилетней сестре, которая погибла два года назад, прыгнув под поезд. - он, кажется, теперь сказал всё, а я уже начал медленно-медленно привставать, пока мои колени полностью не выпрямились, и я не стоял на дороге.
- Сука… - шёпотом сказал я. - Какая же ты сука…
Он расхохотался. А его смех ломал мне психику каждым колебанием.
Я стал панически оглядываться по всем сторонам, но в пользу этого человека-инкогнито, знавшего про меня всё, про всю мою несчастную семью, ни машин, ни людей, - не было.
- А кто-то же виноват-то, Вадим? Кто-о-о? - растянуло и с усмешкой задал вопрос.
- Ты, паскуда грёбаная, ты, блеять, ты!!! - заорал я, уже залитый горем в слезах.
После того, как я заорал на него, я дёрнул с его лица шарф, и передо мной раскрылось пол лица, молодого лица…
Я выдернул из его кожаных рук цилиндр, который и вправду принадлежал моему брату, и надел на себя, и часы тоже одел (почему-то догадался это сделать только сейчас). Его причёска была и впрямь как моя: кудрявая, цветом шатена. Он ещё молчал, будто понял, кто здесь главный, и я наконец отобрал у него и очки; их оставил ещё держать в руках.
То, что я теперь увидел, во мне отразило будто вопль ужаса, замирания, и глубочайшего чувства вины… Раздев его лицо, передо мной сидел я. Передо мной сидел человек с моим же лицом, с моей же фигурой, с таким же цветом глаз, волос… Это был я сам, но как?..
- А ведь ты не успел. - сказал он тихо, немного отрицательно поводя головой; он немного прослезился, и слегка улыбнулся. Прозрачные струйки синхронно текли по скулистому лицу.
- А я не успел… - я опрокинул голову вниз, зажмурившись и раздышавшись, как ребёнок. Я в этот момент снял свой цилиндр, в знак того, что я очень-очень скорблю о своём брате, которого и вправду не успел тогда спасти…
- Извини, - сказал он мне. - На-ка, надень это. - Он встал и притиснулся ко мне, сняв с себя пальто и надевая на меня, будто я дамочка, но мне уже всё равно…
Он снял перчатки и дал мне - я их одел тоже. Я всё это время был в своей синей майке, чёрных штанах и ботинках. Мода, что сказать… Сейчас хлынул ветер, и стало очень холодно, как и моей душе…
Мне осталось только одеть очки и цилиндр, и всё, теперь я, то есть он, стал как он. Мы пожали друг другу руки и разошлись в противоположные стороны; когда он уходил дальше, он вскоре исчез вовсе. Затем я подошёл к тому самому углу дома, достал портсигар и вынул одну сигару и поджёг недешёвым Зиппо: закурил, так же приспустив, как и он, шарф. Я курил и заметил, что рядом лежит его недокуренная сигара - видимо, когда я отвернулся, он во мгновение её выбросил, чтобы сесть ко мне и напомнить мне, о моей вине. Но в тот момент я никаких шагов не слышал, когда он до меня добирался… Схожу с ума, кажется, но для меня это не новость. Всё же те угрызения совести меня преследовали, для них я не мог исчезать бесследно; они стали клеймом во мне: психике, чувств, всего…
Теперь я стоял и курил, закинув голову назад, прислонив под углом свой чёрный ботинок к стенке дома, и любовался луной, бессмысленно себе бубня под нос, что я виноват… что все беды в семье из-за меня… я ничего не успел сделать: никого не смог спасти, когда был рядом…
Движение вдруг всё вновь заработало: машины, транспорт, люди, теперь и мир будто очнулся и каждого приставил на своё место. Я посмотрел на ту лавку, но там уже никого не было…
Когда замолчало всё, я точно понял, что к чему. Моя исповедь была не нужна, как видимо: манёвренность и быстрота действий меня не спасёт; следовательно, этим - я сам себя не спасу. Мне остаётся только лежать и смотреть в бездонные, беспощадные глаза этой гремучей змеи, чёрной, как полоса моей жизни, и вот теперь эта полоса реализовалась, свернулась в комок, вытянула шею и смотрит на меня, с аппетитом трепетав языком.
Я лежал, но я знал, что я не парализован, я могу двигаться, могу делать что угодно, но проблема одна: всё это может стать во мгновение последним. Я не хочу сейчас испытать на себе ношу мученика, хотя сейчас этот случай раскрывает все мои чувства… Покорного раба, который должен лежать смирно, пытаясь свою голову поднапрячь так, чтобы конвульсии страха на лице утихли, и должен только дышать…
Призрак смерти смотрел мне в глаза, будто во всём мире я его особый интерес. Будто я - последняя надежда на развлечение, последняя кровь, которую можно отравить, последняя жизнь, которую никто не обязан забирать. Я в жизни никогда так не боялся змей, не боялся их внешнего вида, их существования; но видеть их в книгах учебниках или в видео, это совершенно не те чувства, это совершенная ложь, по сравнению с тем, когда вживую встречается это…
В этот момент я хотел с ней подружиться, как-то поговорить, пожать руку, но нет, тут другой случай, - у них нету языка человеческого, у них нету рук, они только плюются ядом. Сейчас была середина мая, палящее солнце бросилась мне в глаза, но меня от него защищали тёмные очки. Когда я упал, то мою голову спас велосипедный шлем. Я ехал достаточно быстрее своего соперника, но на крутом повороте я вылетел и приземлился сюда: лежать и бездействовать. Никогда не знаешь, что будет завтра, не жди беды, по закону ожидания, она сама придёт, нежданным гостем. Так же и здесь, как и сейчас…
Мой вопль ужаса душил меня изнутри, хотя я сам мог выкрикнуть, но держа рот еле открытым, я, кажется, хотел что-то прошептать, что-то прошипеть, но ничего меня не спасёт. Ничего.
Началось всё этим днём, когда я с моим лучшим другом поехали на скоростных велосипедах проехаться ранним утром кое-где за пригородом.
Оборудовали себя, обеспечили себя максимальной защитой от падения, в случае чего, и позже отправились. Нам было где-то по 25 лет, оба закончили один и тот же университет - только я на отлично, а Рафаэль как-то удосужился с тройками. С тех пор он на меня держал, как видимо, обиду. Хотя он сам виноват же, по сути: я был из богатый семьи, а он со своей семьёй жил от зарплаты до зарплаты, и такими путями как-то от дошёл и кончил университет. Он всё время утверждал, что родители платили педагогам, но он явно ошибался: я всё делал сам. Теперь-то уж вот оно, палящее в нас солнце светило не щадя, даже немного лучи мне залилась под стёкла, от чего я капельку прям ослепился. Во мне играло чувство, будто это знак судьбы - мол, езжай обратно, а то будет худо… Лучи солнца слепили глаза, чтобы я не видел дороги, куда еду. Но я, упрямый кретин, всё-таки ехал туда, на зов своего духа, небольшого, так скажем, путешествия. Я ехал быстрее Рафаэля, и видел, как его физиономия уже в поту и бушует в потоке завести и печали. Я ехал чуть ли даже не крутя педали, а он всё торопился и торопился догнать. Посмотрев через левое плечо на него, отстающего, я улыбнулся, а потом чуть ещё посмотрев на него, как его физиономия гнётся в злобе, я расхохотался. Теперь я поднажал и уже был поворот. На всякий случай я посмотрел ещё раз назад, но Рафаэля уже не было. Спустя миг, или полминуты, я услышал звук колёс, скользящих по асфальту… Не успев обернуться, я уже состроил гримасу недоумения и отчаяния. Сам не знаю, что на меня нашло, но меня что-то вдруг неистово напугало. Это был Рафаэль, но с какой-то палкой в руке, он, как метатель копья на олимпийских играх, швырнув в гневе её мне в заднее колесо. Мгновенный страх и пот, который стекал с меня от жары, вдруг стал холодным, и в это мгновение я ощутил на себе что-то такое, что друг, ехавший со мной всё это время, теперь автоматически стал предателем и ненавистником. Я моментально вылетел за поворот и приземлился за ограду. Мой велосипед где-то, раненный, как и я, где-то остался там. Последний звук, что я от него слышал, это был звук, как он врезался об ограду и умолк. Я поранил себе колено, и, кажется, вывихнул правую ступню. Рафаэль не смог тогда справиться с управлением и врезался тоже: он забыл, что на таких велосипедах тормоза на руле, а не в педалях, если их крутануть назад. Его одержала та же самая участь, что и меня. Он также вылетел и лежал в пару метрах от меня. Я стонал от боли, и хотел его обматерить за всё, но боль испытывала куда больше внимания к себе, чем он. В этой засаде, я думал, что придушу его, этого гада, но не тут-то было, как верх над ситуацией, в очередной раз взял он, Рафаэль…
Он молниеносно расстегнул свой тёмно-голубой рюкзак и вынул оттуда короткоствольный револьвер, и нацелился в меня. Мы молчали, а моя боль продолжала пульсировать в ступне ещё дольше. Здесь теперь было две боли: ступня и он, друг… Наши лица застыли, но каждое выражало своё, собственное чувство. В этой ситуации не было равных, здесь была только жертва и хищник.
Я поднял руки вверх, лёжа, и беспрерывно смотрел в него. Змей, смотрящий в меня своими бездонными глазами и трепетал языком, что-то ужасное, омерзительное, что он может сейчас сделать хуже того, что выстрелит. Он лежал калачиком, и целился в меня, а через каких-то буквально двадцать секунд он взвёл курок, и теперь я понял, что этот крючок «подготовки» был только предупреждением; другой же будет последним. Это было как «на старт, внимание, марш!», но только как «Не волнуйся, смирись, улетай». Всё, чтобы я не предпринял, было против меня. Такая судьба, получить подарок в золотой ленте, а там… Змей, у которого в зубах за долгие годы дружбы накопился яд, который нужно срочно использовать для изоляции и полного уничтожения. Как жаль, что я не мог в это мгновение снять свои очки, чтобы собственными глазами посмотреть в глаза того, но и тот тоже не стал их снимать; я не знаю, как он целился, кажется он, как змея, по звуку и шуму меня чуял. Единственным, что во мне перебивало тишину, это колотящееся сердце, жаждущее уже наконец остановиться, чтобы успокоить себя и меня. И вот я лежу, и наблюдаю за ним, как он в меня целится, а еле приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но не мог… Я понял, что передо мной уже не человек, как для меня, - а настоящий змей. Я думал, что зашиплю, чтобы поговорить с ним на змеином языке, может быть так он поймёт.
Я лежал, но я знал, что я не парализован, я могу двигаться, могу делать что угодно, но проблема одна: всё это может стать во мгновение последним. Я не хочу сейчас испытать на себе ношу мученика, хотя сейчас этот случай раскрывает все мои чувства… Покорного раба, который должен лежать смирно, пытаясь свою голову поднапрячь так, чтобы конвульсии страха на лице утихли, и должен только дышать…
Единственным утешением для меня стало то, что он лежал у самого спуска вниз, около пропасти. Недаром же здесь поставили ограду, чтобы туда не свалиться, но гневу и ярости, боли и обиде уже всё равно, куда и зачем - главное: что и как. Он спиной прижался к вросшему в землю камню, и длительное время удерживался на нём. В глубине души он понимал, что он не прав, что всё это - глупость; я даже думаю, что он понимает, что свалится туда, но ему всё равно: главное, чтобы я погиб. Я набрал в себе мужество и выдавил:
- Для чего… Рафаэль, для чего…
Он, запыхавшись, затряс револьвером оттого, что не ожидал от меня встретить последнее слово. Я чувствовал, что в этот момент над нам главенствовал стыд и одержимость. Он тоже произнёс с интонацией хуже чем я:
- Да для того… да потому что ты… А-а-й! - он завопил, и дёргал оружием ещё хлеще.
После его слов я уже не знал и говорить, не потому что у меня кончились слова, а потому, что я не чувствовал своего языка, совсем ничего…
Теперь он нажал на спусковой крючок. Раздался удовлетворительный щелчок, скрежетом металла говорящий, что барабан пустой, как и в сердце этого человека, как и в его прогнившей душе. Рафаэль отрицательно изумился тому, что его оружие его подвело, а меня спасло. Он произвёл ещё несколько щелчков, которых я насчитал ровно шесть. Пусто. Хозяин сам виноват в том, что оружие не заряжено, - ибо своего раба нужно кормить, чтобы он работал и слушался. Рафаэль в отчаянии взглянул на меня, оттянул очки себе на лоб и, держа рот еле открытым, его револьвер покинул его, выскользнув у него из запотевшей руки. Я стал дышать глубоко и ревниво, глотая воздух так, чтобы ему ничего не осталось. Я стал пробираться к нему, подползать, развернул своё тело головой вперёд к Рафаэлю.
- Н-не надо. - пробубнил он быстро, отвергая мою помощь.
- Я спасу тебя. - сказал я.
Доползя до него, я тоже был на краю и протянул ему руку. Боль в ступне развивалась, неугомонно меня терзав. Он не хотел цепляться за мою руку, но когда я её приблизил к нему, то столкнул его в пропасть. Вслед за оружием полетел и хозяин. Я помог ему избавиться от такой гнусной, змеиной жизни, от всего зла, что крылось в нём. Я дал ему свободу; пусть я и не прав в том, что отнял чужую жизнь, но по крайней мере я освободил её от яда, что была в ней. Самоотравление прошло и теперь всё стало к лучшему.
- Прощай Рафаэль. - всплакнул я, и в конечный путь.
Я остался лежать на том самом месте, размышляя, прыгнуть ли мне или остаться здесь?..
Сзади послышалась сирена, хлопнули обе двери, я обернулся, стояли два полицейский, уставив руки об бока, посмотрели на меня, не знав, что я наделал…