Люди из нашей жизни уходят тихо,
Будто от нас уводит их чья - то прихоть.
Просто уходят. Даже от тех, кто любит,
Осознавая - шанса уже не будет.
Люди уходят - в поисках новой правды,
Словно давая знать нам, что мы не правы.
Тихо уходят, чувства сведя к нулю:
Кто - то донашивать будет свои «люблю»,
Их на других надевая, как старые платья.
Просто уходят в чужие сны и объятья…
И, покидая грёзы, мечты и мысли,
Все мы уходим тихо из чьей - то жизни.
Сперва создал, потом сломал,
и, сожалея свой финал,
вернул утраченный запал,
а, переделав, вновь взорвал.
недолюбил, недосказал…
Шутки становятся плоскими, если они придавлены тяжелым чувством юмора.
Собака - это лекарство для домоседа и наркотик для путешественника.
Наслаждение - это чувства возведённые в степень интереса.
Диву даешься от того, как сейчас народ в городах прячется за запорами. Да чего там далеко ходить: сам живу в доме с охраной (в будке дуреют со скуки да гуляют по огороженному двору, ну и еще отпирают ворота для въезда машин четыре сменяющих друг друга лба).
Мало этого, еще на входе в подъезд стоит железная дверь с кодовым замком-домофоном, потом уже в доме на площадке такая же дверь, но уже с обычным механическим замком, перекрывающая вход в рекреацию на две квартиры. И в завершение сама квартира защищена еще одной стальной сейфовой дверью, запирающейся на хитроумный импортный замок.
И ведь ничего особенного за всеми этими запорами нет: ну, большой плазменный телевизор, двухметровый холодильник, уголок дубовый тяжеленный, встроенный шкаф, в котором тряпье всякое. Да, компьютер еще, пылесос.
Денег дома нет, живем от пенсии до пенсии. Так что нечего у нас тащить, а что и можно ценного уволочь так оно тяжелое, неудобное.
Тогда зачем, спрашивается, такие меры предосторожности? Да потому, что если не все, то большинство так в городе живут. Ну и мы, как все. А квартиру в этом «крутом» доме купили еще на стадии его строительства, то есть на условиях долевого финансирования, по наводке земляков-северян.
До того, как переехать в город (случилось это почти пять лет назад), мы жили на Севере, в районном поселке. Дом у нас был деревянный, дверь в подъезд тоже деревянная, зимой закрывалась на натяжную пружину (и все равно замерзающие в сильную стужу дворовые собаки умудрялись сами открывать эту дверь, чтобы погреться в подъезде, и потому она всегда была чудовищно исцарапанная их когтями).
Дверь в квартиру, как и у всех в этом доме, да во всем поселке, была так же деревянная, с обычным, совковым врезным замком. Насколько серьезным препятствием она могла служить для несанкционированного проникновения, судите по такому факту: я, когда терял ключ, вырывал дверь вместе с языком замка простым, хотя и сильным, рывком за ручку на себя.
Конечно, те приснопамятные времена и нравы в патриархальной Сибири, когда отсутствие хозяев можно было обозначить прислоненным снаружи к двери поленом, ушли в небытие. Но и наши слабые замки и двери, которые при желании можно было вышибить ногой, никто не тревожил.
Конечно, бывали исключения. Но - редкие, и именно исключения. Наверное, как раз потому, что это была глубинка, где люди привыкли доверять друг другу, и еще жива народная традиция не трогать чужого.
В связи с этим вспоминается такая забавная история. Произошла она в 70-е годы, и тоже в районном центре. Я жил тогда в двухэтажном каменном доме. Естественно, со свободным доступом в подъезды и с обычными деревянными дверями.
Тот, кто жил до меня в доставшейся мне двухкомнатной квартире, имел обыкновение время от времени выбивать дверь ногой - когда терял ключ или когда его, обожравшегося водки, домой не пускала жена.
Потом он ремонтировал эту несчастную дверь, выпиливая и заменяя разбитые куски дерева на новые фрагменты, набивая куски фанеры, жести.
И когда я заселился в эту квартиру, врезать новый замок мне просто было не во что, так было изнахрачено дверное полотно. И я купил обычный навесной замок, который держался на двух вбиваемых в полотно двери и косяк скобках.
Некрасиво было, конечно, ненадежно, ну да главное - дверь, хотя и почти символически, на время нашего отсутствия оставалась запертой. И ни разу за девять лет моего проживания в том райцентре никто не покушался на этот замок, хотя квартира, случалось, оставалась без хозяйского надзора и на несколько дней, и недель.
Точно такой же замок висел и на двери моего соседа справа, развеселого художника из районного управления культуры Юрия Петровича Галахова. Он рисовал красочные киноафиши, какие-то плакаты, лозунги к культурно-массовым мероприятиям. Петрович был холост, всегда слегка поддат и наслаждался своим холостяцким образом жизни.
А я был лет на пятнадцать его моложе, но уже женат. Это не мешало нашей дружбе, и я частенько заглядывал к нему, как и он ко мне. У Петровича всегда было полно гостей из местной богемы, было шумно и бестолково, но, в общем, достаточно прилично. По крайней мере, жить он никому не мешал и гостей на ночь глядя разгонял или утихомиривал.
Работал Петрович частенько дома, ну и, разумеется, время о времени носился по разным конторам, сдавая и принимая заказы на свои художества.
И вот однажды, уходя утром на работу, я с изумлением увидел такую картину: дверь Петровича заперта… на папиросный окурок. То есть вместо замка в скобе торчал обыкновенный бычок.
Я подумал, что кто-то из уходящих гостей Петровича так пошутил над ним, а он сам еще дрыхнет и ничего не знает о том, на какой «сверхпрочный» засов его заперли.
Но разбираться было некогда - опаздывал на работу, и я бегом спустился по лестнице вниз. Однако когда пришел домой на обеденный перерыв, бычок был на месте.
Я хмыкнул (ну вы, ребята, даете!), и только хотел постучать к Петровичу, как услышал за спиной бодрые шаги и характерное покашливание. Это был сам Юрий Петрович.
- Петрович, ты где такой клевый «замок» раздобыл? - спросил я его, кивком головы указывая на бычок в замочной скобке.
- А, это? - хохотнул Петрович. - Да, понимаешь, собрался в управление идти, а замок как провалился. А мне уже бежать надо было. Вот и запер дверь тем, что под руку подвернулось, да и пошел. Ну, че, заглянешь ко мне, я винца взял…
Он вынул окурок из скобы, и мы зашли к Петровичу.
- Глянь, все ли на месте, - на всякий случай сказал я Петровичу.
- Ай, да что у меня тащить-то? - пренебрежительно махнул он рукой. - Телевизор вон стоит, холодильник тоже, деньги у меня всегда с собой - когда есть, конечно. Костюм на мне. Все. Ни хрусталей, ни ковров, ни брильянтов у меня нет.
Действительно, нечего было тащить у Петровича. У него, как и у меня (хотя и женатого) за соседней стеной был почти такой же набор «богатства», все - отечественного производства. И большинство граждан нашего поселка жили примерно так же. Может, потому и обходили воры стороной такие хаты? Да и воров тогда было все же куда меньше.
А сейчас вот прячемся за семью замками. Но и это не спасает от вездесущих грабителей. Несколько лет назад знакомая (она наша, северянка, но какое-то время работала в краевой администрации, жила в Красноярске одна в недавно купленной квартире) попала в больницу, и надолго.
Она уже должна была выписаться после операции, и тут ей сообщают: а вас ограбили! Знакомая, даже не дождавшись выписки, рванула домой.
Дом у нее, правда, был без охраны. Но входная дверь в подъезд - на кодовом замке, дверь в квартире - железная, со сверхнадежным сейфовым замком.
Ничего не помогло, все, что нажито было непосильным трудом, вынесли, до последней нитки! И знакомая, увидев свою квартиру голой, тут же опять загремела в больницу…
Так что не в замках все же, мнится мне, дело, а во «временах и нравах». Сорок лет назад окурок в замочной скобе был прочнее сегодняшнего импортного хитроумного замка на стальной двери. Сегодня, если тебя захотят ограбить, пожалуй, и за сейфовой дверью не схоронишься…
Гуляя в тумане, я чувствовал тоже
тепло твоих рук на тумановой коже.
Убеги сквозь ветры. в жизни вечно дует.
пусть скучают мэтры, и тебя осудят.
Разум - это адвокат опорно-двигательного аппарата и бульдозер головного мозга, прокладывающий извилины.
Женские, чувства, как хворост, быстро и легко воспламеняются, но и быстро перегорают. Для того, чтобы душе было тепло и дальше, нужны чувства мужчины или деньги, а лучше и то и другое.
Стыд удерживает тело от дурных поступков, не более того времени, как разум отыщет им оправдание.
Миссия женщин - разжечь огонь любви, а мужчин - его поддерживать.
- Сколько весит слеза?
- А это по-разному. Слеза капризного мальчика весит меньше ветра. Слеза голодного мальчика - тяжелее всёй Земли!
Жизнь живет,
она дышит и цветет,
спотыкается о камни и не знает,
что найдет.
если новый поворот
нас закрутит, развернет.
верим.
Жизнью правит случай, но судьба не подведет…
У края обрыва большая сосна
корнями вцепилась в почву.
Со смертью сражается стойко она
и днём, и глубокой ночью.
Земля осыпается, корни торчат,
и дерево рухнуть боится;
но, словно упорный геройский солдат,
оно не бросает позиций.
Дожди размывают, а оползень-враг
готовится сладостно к тризне.
Стихия не может осилить никак
стремление дерева к жизни.
- Борись, не сдавайся буранам, сосна…
Ни плача, ни вздоха, ни стона…
Надежды на лучшее, веры полна
её серебристая крона.
Ветер красит багрянцем плоды у рябинки,
свежим соком, как кровью, обрызгав меня.
Осень тихо по жертвам справляет поминки,
вечно память о людях ушедших храня.
Снова диктор вещает печальные факты,
быстрым взглядом по строчкам бездушным скользя.
Войны, взрывы, пожар, катастрофы, теракты…
Стой, послушай… ведь к смерти привыкнуть нельзя!
Гнутся траурной аркой небесные дали.
Души мёртвых взлетают в бескрайнюю высь.
Сердце снова страдает, оно не из стали…
В церкви, свечи сжигая, за всех помолись.
Слышишь, Колокол стонет, скорбя неустанно?
Рок нещадный прошёлся по хрупкой судьбе.
Плачет Колокол низко, протяжно, устало.
Он звонит по Тебе…
по Тебе…
по Тебе.