Уже пропета осени осанна,
Осенний день уютом осиян…
И журавли с туманов как обманов
Взлетают в перманентный караван…
Уже метели зарифмованы в постели,
А вёсны выдаст треньем Алладин,
И волокушу из словесной канители
Доставит интернетом магазин…
Уже в плющах надёжные скрижали,
Их копии на гвоздиках висят…
Скрижали все конечно же читали,
Читали - и судьба их в этом вся.
Читали и читали, и писали,
И даже переписывали в стол.
От прошлых «Аки-буки» не устали?
А в прошлое своё бы - махом - кол!
Невзлюбила судьба отчего-то Нехаму.
Никогда ей не сыпалась манна с небес -
роковая болезнь унесла ее маму,
с горя зАпил отец - и бесследно исчез.
Понимала Нехама, что жизнь - не вареник,
но на этом запас её бед не иссяк -
оказалась одна, без работы, без денег,
да еще не пойми от кого на сносях.
Языки уже были готовы к работе,
только тётка Дебора прикрикнула: «Ша!
Я хотела бы видеть, как вы запоете,
если в доме разруха и нет ни гроша!»
А Нехама сама-то - почти что ребенок,
и душа за дурёху у многих болит.
Мириам отдала простыню для пеленок,
целый день с колыбелью возился Давид.
А когда наконец-то закончились роды
(разве спрячешь такое от здешней молвы?)
то соседи -
красильщики и коноводы -
наклонялись над люлькою, словно волхвы.
Кто сказал, что местечку волхвы не по чину?
Ну и ладно - о Библии речь и не шла.
А Нехама опять удивила общину -
Маргаритою дочку свою назвала.
«Что за странное имя!» - ворчала Дебора,
«Может быть, она гойка?» - справлялся Семён.
А девчонка росла, невзирая на споры,
в окружении древних еврейских имен.
Раздавала улыбки направо-налево,
не рвалась со скандалом из чьих-нибудь рук.
И Дебора заметила: «Ишь, королева!»
«Королева Марго!» - подхватили вокруг.
И хотя королевство - отнюдь не Монако,
но дающего не оскудеет рука -
как ни беден молочник Юдович, однако
приносил каждый вечер стакан молока.
А Нехама стирала белье у забора,
выносила помои, колола дрова.
- Отдохни, - говорила порою Дебора, -
разбужу, не волнуйся, часа через два.
Никого у Деборы - ни деток, ни внуков,
ей девчонка - как путнику свет от костра.
Накормив, искупав, уложив, убаюкав,
напевает над люлькой почти до утра.
Пой, Дебора! Пройдут времена - и увидишь
Королеву, что правит своею судьбой,
эту рваную куклу и песню на идиш,
и тебя, и Нехаму ведя за собой.
Пой, Дебора,
рассвет уже близится, пой же,
всё еще утрясется - не думай о том!..
Вот такая случилась история - в Польше.
В тридцать пятом. А может быть, в тридцать шестом.
Отчего так не больно, и сразу же - очень больно,
Словно чёрные гномы в душе прорубают штольни?
Хорохоришься, как от шпаны убежавший школьник,
Только этой браваде липовой грош цена.
Ведь ты сам себе врёшь, самому же себе не веря -
Это как по ночам слушать хриплого ветра пенье,
Это мёртвая птица, по небу развеяв перья,
Распласталась недвижно, а утром опять цела.
Уж тебе, Птицелов, как не знать про её повадки,
Если раны кровят на обеих твоих лопатках?
Небо грустно вздыхает и смотрит в тебя украдкой -
Небо знает такие вещи, как страх и страсть.
Ведь полёт - просто слово для всех, обречённых ползать.
И они своё время железно проводят с пользой:
Всюду стелют солому и жрут упоённо Prozac,
Будто бы их паденья, сродни твоему «упасть».
Будто бы бог подобен - волшебнику ли, врачу ли.
Солнце выжгло глаза, только сердце надёжно чует,
Как беспечно парят, как щебечут вверху пичуги.
Там крылатых, но жизнью меченых - пруд пруди.
Лишь одна в вышине - чёрной точкой - упрямо тонет.
Та, что обречена, та, что прежних смертей не помнит.
Ты поймай эту птицу (за миг до земли) в ладони -
Пусть она этой ночью поспит на твоей груди.
До талого, до высохших болот, до первых белок в дуплах сизых сосен.
До «кто кого из нас переживёт», до взлёта в просинь и удара оземь.
До рыжей хвои, ссыпавшейся на изъеденную потом гимнастёрку.
До лета, до какого-то рожна, до памяти неряшливо затёртой.
До крови из прокушенной губы, до правды с оправданиями после.
До птичьих гнёзд, до топота копыт, до мальчиков, одетых не по росту.
До заповедных рощиц и чащоб, до просек, до берлог и до опушек.
До шанса, что упущен. А ещё - до воя, наполняющего душу
Серебряным сиянием луны. До облаков, нанизанных на ветви.
До «будто бы и не было войны», до некрасивых лиц красивой смерти.
До белых, мухоморов и маслят. До стука топоров лесоповала.
До быстрой самокрутки не в затяг, до двух «ку-ку», которых слишком мало.
До неба, уходящего в пике, до ласковой сестры из медсанбата.
До ёжиков, шуршащих налегке к пленительному яблоку заката.
Говорила мне мама: «Думай, сынок.»
И отец добавлял: «Головой!»
Я покорно кивал и в назначенный срок
Вдруг терял свой душевный покой.
От того, что я думал, трещала башка
И чесался встревоженный нос.
Мне звонили заутреню колокола,
Упреждая неверный вопрос,
Предлагая единственно истинный путь
И систему координат.
Распирало ночами тщедушную грудь
От попыток объять необъят.
И тащилась телега мучительных дум
Через ямы и рытвины лет…
Видно, близится скорый решительный штурм
Высоты, где запрятан ответ.
совершенно невесомый,
сыне-розовый закат.
в совершенстве обнажены,
мысли, в отражение фраз.
в столь холодные моменты
захотелось теплоты.
без изъянов и кокетство.
просто, нежной доброты.
слишком, дикое желанье.
слишком, пагубная ложь.
просто так,
просить молчанья.
просто так,
просить любовь.
совершенно безнадежна,
и безумна я была.
так хотелось…
сложно, сложно.
быть одной,
когда одна.
Здесь никто не трогает. Покойно.
Пьёшь, и не мечтаешь ни о чём.
Сбруей - крестик медный и повойник.
Бусики да зеркальце - в начёт.
Спишь себе в рассветную подушку
После растревоженной мольбы.
Бей свою негодную супружку.
Бей за малограмотную быль.
Что там - за рекою? Вроде, город.
Торжище. Китайская стена.
Водке можжевеловой - за сорок.
Тоже чья-то верная жена.