Влюбиться — хороший способ обмануть реальность.
Вот так влюбился у-ла-ла
В капитаншу космического корабля.
Астероид облизал бы,
Расстегнул бы твой тугой скафандр.
О помигай тихонько мне,
Пойдём шататься при луне,
Пойдём шататься на луне…
Предательство попробовав на вкус…
Становишься всё более гурманом…
И знаешь — суррогат /… пусть по приемлемой цене …/
Всегда останется обманом…
Британские учёные не обнаружили у дебилов комплекса неполноценности.
Давно не виделись:
— Как жизнь?
— С подробностями или покороче?
— Покороче!
— Если раньше в кофе доливал коньяк, то теперь в цикорий — водку!
Страх — ледяной сквозняк воображения.
В споре о том, что было раньше — курица или яйцо, я бы высказался в пользу петуха.
Подставить другую щеку не трусость. Трусость в бессилии контролировать свой страх, нанося очередной удар.
Алеша после школы ждет еду:
— Мама, а недоношенные дети нормальные?
— Конечно. Сейчас с этим нет проблем. Их выхаживают и потом с ними все в порядке. Внезапный вопрос… ???
— А почему тогда если тебе говорят «недоношенный», то это оскорбление?
— А поди знай. А почему «собака» — это оскорбление?
— Ну я же не недоношенный.
— Ты переношенный, если быть точным. Ну и что? Ты же и не собака. А ведь могут назвать.
— Так почему так называют?
— Слушай внимательно. Сейчас будет откровение. Запомни, даже если не поймешь. Готов?
— Да.
(Отложил телефон, воззрился)
— Это — магия.
— Да ладно. Ахалай-махалай.
— Нет. Слова — настоящая магия. Смотри. От того, что человека назовут скотом, у него не вырастут рога и копыта, но если он про магию ничего не смыслит, то вполне может начать вести себя по-скотски: обзываться в ответ, плевать и топать невидимыми копытами. Другой пример. Допустим, человека назвали ну…
— Дебилом.
— Отлично.
— Конченым.
— Конченым дебилом. Прекрасный пример. Что происходит?
— Ему обидно.
— Ему обидно. Ему плохо. Его плющит. Он часто дышит. Красный весь. А почему? Его кто-то бьет? Нет. Ему больно физически? Нет. Но он страдает. Почему? Это слово заставило его страдать. Разве это не магия? Слова имеют волшебную силу.
— Ругательные?
— Все. Но ругательные — особенно. Это типа черная магия. Работает сразу, но часто с побочкой.
— А обычные?
— Все слова — магия. Смотри. Третий пример. Ты приходишь в ресторан. Спрашиваешь, что дают на обед? А тебе официант говорит: стейк.
— Ну и нормально.
— Да. Теперь та же ситуация. Ты спрашиваешь: что на обед? А официант тебе: жаренный кусок дохлой коровы, убитой током на скотобойне.
— Что? Это я не закажу.
— Но это одно и то же. Одно и то же блюдо, названное разными словами. Но твоя реакция будет разной. Одно и то же. А реальность меняется. Магия?
— Да.
— Это азы. Там дальше много интересного. Слова — это сложная магия. Ешь свою отбивную.
— Ээээ… Кусок дох…
— Нет. Ешь отбивную. Сеанс экспериментальной магии закончен.
И съел.
хорошая весть
что вкусное съесть
а ежели к месту
дороже лекарства
и коль от родного
то легче дорога
глоточек воды
уход от беды
хорошие вести
и места нет лести
поднимут с коленей
в борьбу вступят с ленью
подарят надежду
обнимут вас нежно
и веру с любовью
пребудут с тобою
Вы потеряны. Вы на взлёте
Обломали друг другу крылья.
По инерции вы живёте,
Напрямую идя к могиле.
Мир поделен на тех и этих,
Нарисованных чёрно-белым.
Вы внимаете звуку сплетен,
Обводящих ваш контур мелом.
Это кажется вам понятным.
Жить без крыльев — простое дело.
Этот голос внутри невнятный
Наконец молчит. Отболело.
Грохот и лязг, скрежет и свист постепенно утихли, оформились в монотонный, повторяющийся хрип, похожий то ли на движение пилы, то ли на поступательный ход пневматического насоса. Отныне этот хрип будет сопровождать меня всегда и везде — в Азии, Африке или в Америке — став одним из тех неизвлекаемых осколков, которые человек носит в памяти, стараясь не прикасаться к ним, пока они сами о себе не напомнят.
Снова август, и я снова открываю глаза, чтобы увидеть перед собой полупрозрачную гофрированную трубку, торчащую из-под простыни на соседней койке. Туман растает, я смогу различить фигуру девочки, её запрокинутую голову, горло, в которое трубка впилась, словно белая змея. Девочка мучительно дышит. При каждом вдохе раздается терзающий меня нечеловеческий хрип. Именно его я так долго принимал то за рёв автомобильного мотора, то за шум приближающегося поезда. Но именно он вернул меня к жизни.
Сегодня 7-е августа, второй день моего рождения. Я вышел из комы и угадываю в склонившемся надо мной пятне небритое лицо врача. Пятно разговаривает с другим пятном. Из тихого, с легким кавказским акцентом, бормотания в памяти останется только:
— Не куришь? Хорошо. Сердце молодое. Курил бы — не успели бы.
Вот и всё. Есть еще выцветшие обрывки фотографий, осыпавшаяся пленка ни на что не годной кассеты. Есть изнемогающий от жары Моздок, где мы дожидаемся отправки на Ханкалу, где я обливаюсь потом в телефонной будке, вызванивая редакцию. Есть заходящее над блок-постами солнце, провожаемое тягучей казачьей песней, что вдруг польется сразу из нескольких смежных с нашей гостиницей дворов. Есть груженая под завязку «Корова», сосредоточенные лица солдат и офицеров, черные глазницы Грозного, надвигающиеся на тебя из сетки полей и автомобильных дорог…
.
…Есть другое брюхо вертушки, в которое втолкнут носилки неделю спустя. Возможно, сознание просто дорисовало то, чего нельзя было увидеть. Есть вытащивший нас из ямы Олег Мещерягин — вот он в палате владикавказского госпиталя односложно пересказывает, что происходило после и до. Как нас выворачивало кровью на берегу Сунжи, как в зубы мне вставили палку, чтобы не проглотил язык, как «батон» мчал нас в Ханкалу чуть ли не под огнем, потому что вечером случился обстрел. Нет второго из тех, кто спасал — Олега Мурашова (я больше ни разу не встречу его). Нет Юрия Ильенко — омоновского командира, которого спасти не удалось.
Есть еще автобусная оставновка перед больницей, куда я выйду босиком, в халате, ошалев от услышанного, не веря ничему, рассчитывая выбираться самостоятельно, теряя по пути сознание. Есть военный госпиталь в Екатеринбурге, где буду лежать в одной капельничной шеренге с угасающими стариками-ветеранами и откуда сбегу на третий день с синими от уколов руками.
Есть друзья, в один миг переставшие быть друзьями. Есть дрожащий телефонный голос из-за океана, обещающий бросить всё и прилететь. Есть целая россыпь совсем незначительных фрагментов, растворяющихся в том, что с определенного возраста начинают называть пошлым словом «биография».
Есть вечерний выпуск новостей 8-го августа 2000-го года, в который я не попаду по одной единственной причине. В 18−00 чья-то невидимая ладонь вновь перемешает все карты, чтобы забрать жизни тринадцати пассажиров столичного метро.
.
Каждый раз, выходя из-под земли на Пушкинской, я чувствую в себе и эти осколки.
Чувство меры само по себе не появится, пока где-то не прорвёт…
Чтобы медленнее стареть, нужно чаще показываться людям на глаза.
Жизнь — это борьба! Иногда классическая, иногда вольная.