Научили меня ходить, говорить и петь…
А кто на беду мою научил вот так любить?
интересно, легко быть, наверное, стервой? Холодной, как лёд?
Быть для кого-то последней и первой. Хочешь уйти? -Вперёд!
Не бояться остаться одной и не плакать по вечерам,
не сомневаться - мой-не мой, не скучать по его рукам.
Не готовить завтраки и обеды, не смотреть, как ест с аппетитом.
И не бояться приближенья беды, и плевать, что не сказал спасибо.
Не сидеть возле двери, поджав колени, в ожидании, что сейчас придет.
А жалеть лишь об упущенном времени, остальное не в счет.
Не стирать и не гладить ему рубашки (я же ему не мать),
Говорить, что не счастливо с ним, а тяжко и ни разу его не обнять.
Интересно, легко быть, наверное, стервой? Холодной, как лёд?
Не стать мне последней и первой и вряд ли кто-то поймет.
Я, скорее, сгорать за него в аду решусь, чем не любить до дна.
Я любя от него не отрекусь. Никогда.
Мы совсем непохожи,
Но хотим одного и того же…
От касаний мурашки по коже…
я скучаю и ты по мне тоже…
Не скажу, что дела отлично,
В норме вроде, не совсем критично…
Для меня ты, как ключ скрипичный,
Я-маяк. Всё вполне символично.
Я, как форте. Ты моё пиано…
Понимаю, звучит очень странно…
Адекватный, а я будто пьяная,
Но вместе мы самое-самое…
Стань моей панацеей, прошу…
…с головой, явно, я не дружу,
Но люблю тебя, слышишь, люблю!
Возвращайся. Я так тебя жду…
Приснись мне, пожалуйста. Очень прошу,
Чтобы знать-ты обо мне думаешь…
Я сама ведь, серьёзно, ничего не скажу,
Да и ты сделал б вид, что внимательно слушаешь…
Хоть убей меня, знаю. Я чувствую…
Что не просто всё обстоятельств стечение.
Пусть для опыта твоё в моей жизни присутствие.
Это всё проверяется временем…
Капитан дальнего плавания
Или космонавтом отправлен на Марс?
Иль служба высокого звания?
Не до сына папе сейчас…
А может потеря памяти?
Или хворь какая напала?
Не до пустяков папам, знаете ли…
У ребенка есть «хреновая» мама…
Может, спасает мир?
Чтоб ребенку крепче спалось…
Искупается позже в любви,
Папе не до пустяков…
Знаю, знаю! Опасная миссия!
Он занят новой семьей…
Ребенок скучает немыслемо…
Ерунда! Папа занят собой.
Понимаем, новая жизнь…
Забываем, как выглядит папа…
Вот только как ему обьяснить,
Как подать жестокую правду?
Капитан он дальнего плавания…
Космонавтом отправлен на Марс…
Пусть я стала «хреновою» мамою,
Но зато рядом с сыном сейчас…
Мы все греховны изначально и по сути,
Мы все подобны разбегающейся ртути,
Мы над чужой бедой нелепо шутим,
Боясь накликать на себя ее, до жути.
Мы крайне редко признаем свои поступки,
Мы впитываем лесть со страстью губки,
Мы в дом себя приносим, как покупки,
Забыв различия штанов и юбки.
И все мы разные, и все мы просто люди,
Мы просто были, мы просто будем,
И незнакомого, порой, закроем грудью,
А своего - осудим и забудем.
Белые бантики, косы, длиною до плеч.
Девочка- счастье. Не знает, не ведает боли.
Родители рады. Родители будут беречь,
Лелеять и баловать дочку любимую- Олю.
Смешная девчонка! Синь неба в огромных глазах.
Хохочет так звонко и любит варенье из вишни…
А утром спешит к маме с папой, чтоб просто сказать,
Что нужно вставать, и что солнышко ясное вышло.
…
Машина. И папа с привычной улыбкой сидит.
Он каждое утро довозит ребенка до школы.
Удар! Как в тумане… И с облака ангел глядит.
Как страшно порой составляет Судьба протоколы…
Всё было банально: водитель на Порше по встречной…
Он был сильно пьян. Но ему ли писали законы?!
Такие живут! И живут (вот же сука) беспечно,
Считая в управе по пальцам родных и знакомых…
Нелепа Судьба. Он отделался легким испугом.
Толпа собралась. Кто вздыхал, кто бросал вслед укоры.
Дрожали ручонки. Звонил он какому-то другу.
А скромный прохожий быстрей набирал номер скорой…
…
И взвыли сирены! Над городом тучи повисли.
Летела машина, минуя сигнал светофора.
И, кажется, доктор с волнением путала мысли:
«Успеть! Довезти! Довезти и Костлявой дать фору!»
Успели! И сдали обоих в приемный покой!
Душа не черствеет! Душа замирает на вдохе…
А доктор закурит, к стене прислонившись рукой.
И снова поедет туда, где кому-нибудь плохо…
…
Весеннее утро. И сад у районной больницы.
А Олюшка с папой впервые за месяцы вышли.
Беда миновала… открытые, добрые лица.
-Дочурка, смотри: зацвели… Зацвели уже вишни…
А может быть хватит, довольно, не будем… Убиваться, с ума сходить по не любящим людям… Сердца свои разрывать для них откровенно… Целовать их следы на песке и колени… Засыпать со стоном, просыпаться с криком… Постоянно искать их образ в толпе многоликой… Ждать звонка, позабыв о себе, наплевав на радость… Будто времени у нас ещё много осталось… В самом деле, не будем, ну сколько можно… Гордость втаптывать в грязь, грубо, неосторожно… Быть готовым на жертвы, лишь бы рукой коснуться… Хватит, стоп, надоело, пора проснуться… Эту суку- любовь непременно мы одолеем… Только жить не любя мы вряд ли с тобой сумеем…
Красота, как пупочная грыжа,
Прёт из женщины, хоть убей.
Нашу бабу узнаешь в Париже
По накачанной верхней губе.
Не кокошник, не запах махорки,
Не танцующий рядом медведь…
Нашу бабу узнаешь в Нью-Йорке
По накачанной верхней губе.
Бабы русские, не легко нам!
Роковая на нас печать!
В деле нефти и силикона
Есть ресурс, значить надо качать!
Значит надо расправить знамя,
И достойно нести лицо,
Чтобы видели, чтобы знали,
Чтоб боялись, в конце концов!
В мире чёрного капитала,
Где свирепствует summer time,
Наша баба губу раскатала -
И попробуй её закатай!
У людей внутри чёртовы галактики, а вы их по внешности судите…
уходим мы и наше время…
приходит новое звено…
начнется заново начало,
чтобы смотреть одно кино…
Началась Страстная неделя. В эти дня я часто вспоминаю детство и бабушкин домик во Львове. Почти у самого его порога росло большое абрикосовое дерево, и цветы осыпались на дорожку от двери до калитки. Пока был жив дед, он белил деревья каждый год, красил забор перед праздниками, латал крышу.
Моя бабушка была полькой-католичкой, но Пасху мы всегда праздновали православную. В детстве меня не сильно заботили эти нюансы, я не была воцерковленным ребёнком, хотя крестили меня ещё в младенчестве.
Все атрибуты праздника для меня всё-равно были дома, а не в храме. Помню, как тщательно мы укладывали пасхальные корзинки. Куличи, барашки из теста, писанки, колечки домашней колбасы, корешки хрена… Обязательно свечи и веточки букшпана (самшита). У бабушки были специальные салфетки с ручной вышивкой, которые бережно хранились в шкафу и доставались раз в год, чтобы покрыть всю эту нехитрую снедь.
Опуская само действо освящения куличей, скажу, что дух праздника (и до, и после) витал над нашей улицей неистребимо, в домах, во дворах, и касался каждого, независимо от вероисповедания. Не знаю, где как, а во Львове в эти дни люди становились ближе друг другу. Они улыбались, приветствовали и поздравляли всякого, кого встречали на улице. И всё это было очень искренне, органично и в порядке вещей. Именно эта атмосфера всеобщего подъёма и благости мне вспоминается сейчас, по прошествии времени. В детстве это было несомненным подтверждением того, что все люди - братья и сёстры.
Куличи бабушка пекла в больших железных кружках и в жестяных банках разного размера (от томатной пасты, болгарского зелёного горошка и ещё чего-то, возможно, сгущёнки). Помню, что было несколько больших куличей и целая тьма маленьких. Ими угощали соседей и друзей, а часть несли на кладбище.
И вот об этом я как раз хотела рассказать отдельно.
В воскресенье после пасхального завтрака бабушка всегда ездила на кладбище. Там были похоронены её родители, две дочери, мой дед, братик Андрейка, ещё какие-то дальние родственники.
И вот я помню, как мы собирали «гостинцы», чтобы оставить на каждой могилке по куличику, по крашенному яйцу, по свече…
Это сложно объяснить, но я попробую.
Тогда (да и потом, позже) у меня было ощущение, словно мы идём в гости.
Переступая смерть и ощущение горькой потери, бабушка шла к родственникам так, словно несла им угощение или «передачку». В том смысле, что это не выглядело, как что-то неестественное. Она вот также носила мне в больницу баночки с бульоном и паровыми котлетами. И вот также два раза в неделю она носила продукты пани Касе (старенькой вдове своего дяди).
Я хочу сказать, что тогда, в детстве, я не ощущала большой разницы между тем, живы ли эти люди, здесь ли они или уже «там». Бабушкина любовь и преданность своему роду простиралась гораздо дальше, чем кладбищенская ограда. И это вселяло уверенность, что мир проницаем. И граница, что «делит бытиё на жизнь и на иное» - довольно размыта. А значит смерть - лишь условность.
И где бы ты ни был, к тебе придут любящие и принесут куличик, писанку и веточку букшпана. А если не придут, то помянут в своих молитвах уж точно.
Сегодня моей бабушке исполнилось бы 90 лет. И я очень скучаю.
С Праздниками, бабушка, мой светлый ангел. Где бы ты ни была, ты со мной.
Ты меня старше на весь прошлогодний снег,
Я тебе ближе на пару июльских гроз,
Если над дверью написано :"выхода нет",
Это лишь повод не думать о том всерьёз.
Снова дроблюсь многотчием в пух и прах,
Снова на клавишах умер-потом воскрес,
Я заблудился в своих и чужих мирах,
И три сосны -для меня уже тёмный лес.
Может быть плохо когда ни о чём, никак,
И по приколу смотреть вон туда-наверх,
Сердце на две половины-уже тер-акт,
Выход же прост как и вход, что один на всех.
Я научился тебя не хотеть, не ждать
Снега у зим не просить, у грозы -дождей,
Если не изгнан из рая -зачем бежать?
Если тобой не приручен, ура!-ничей.
Я собираю рюкзак, всех прощая-вру,
И забываю утюг, а в прихожей свет,
и ухожу, убегаю, я в трын-траву,
Где на двоих не стелил нам росу-рассвет.
Ты не поверишь, но слева слегка -стучит.,
Нет половин, только целое, всё ништяк,
Дятел про дерево новый роман строчит.
Всё как обычно
И всё же …
Не так…
Не так.
Не в тааакт…
даже самые известные и талантливые учителя,
никогда и ничему не смогут вас научить, если вы не желаете учиться сами
ЕВРЕЙСКИЙ ЮМОР
Еврейский юмор… как бы вам сказать? -
В кромешной темноте крупинка света,
На два вопроса ровно три ответа,
И, к двум прибавить два, то где-то пять.
- Привет! Что делаешь?
- Уже чайник на плиту ставлю! А ты?
- Уже еду!