В этом году птицы не прилетят - боятся, что не выпустят обратно.
Надо бы помедленнее жить,
Надо бы притормозить,
Надо бы подумать, оглядеться,
А не белкой в колесе вертеться…
Как быстро движется начало, ещё быстрее движется конец!
Судьба недаром сводит с человеком…
Чтоб получить урок…
Познать с ним счастье, боль, измену…
Найти ответ на свой вопрос…
И, если встретишь человека…
То знай, решила так судьба…
Тебе он послан небесами…
Совсем не просто так…
Открыв глаза, улыбнувшись утру,
Дай Боже быть справедливой, мудрой,
Рассвет над миром такой красивый,
Я поклонюсь и скажу:
- Спасибо!
За это счастье - дарить подарки,
За то, что летом бывает жарко,
За эту радость - любить и верить,
За снег и ветер, стучащий в двери,
За жизнь на лучшем цветке вселенной,
За все уроки и перемены,
За детский смех под моим окошком,
За мамин торт и её окрошку,
За книги в стареньких переплётах,
За письма нежные от кого-то,
За те слова, от которых жарко,
За это счастье - дарить подарки.
Рассвет над миром такой красивый,
Я поклонюсь и скажу:
- Спасибо!
Хорошо известный в любом учреждении закон гласит:
если хочешь, чтобы работа была выполнена, поручи ее тому, кто и так уже занят по уши.
Я думаю, настоящая дружба всегда стоит благодарности - слишком часто мир подобен суровой пустыне, и похоже на чудо, что в нем все же вырастают цветы.
Незнакомцы. Друзья. Лучшие друзья. Любовники. Незнакомцы.
Ты плачь, когда хочется плакать.
Ты женщина, но не из стали.
Не нужно слёз своих прятать,
Мы сами сильными стали.
Мы женщины, а не мужчины.
Для услады их рождены.
Природой самой мы творимы,
И слабыми быть мы должны.
Чтобы стать тем, кем ты хочешь, нужно отпустить того, кем ты был.
Две жизни Бруно Понтекорво, или Разочарование атомного шпиона
Бруно Понтекорво, один из учеников великого Энрико Ферми, стоял у истоков современной ядерной физики и был великим ученым, чьи достижения были сопоставимы по масштабу с работами столпов современной науки.
В этот день 100 лет назад в Италии родился знаменитый ученый - итальянский, а потом советский физик Бруно Понтекорво, Бруно Максимович Понтекорво, как его звали по эту сторону «железного занавеса», куда он бежал, чтобы помочь восстановить «ядерное равновесие».
Его жизнь, завершившаяся 20 лет назад, вполне может стать основой для шпионского романа или остросюжетного фильма - он был одним из учеников великого Энрико Ферми, был убежденным коммунистом, членом подпольной итальянской компартии, стоял у истоков современной ядерной физики и был одним из тех, кто передавал советской стороне данные об американском атомном проекте.
Наконец, он сам был великим ученым, чьи достижения были сопоставимы по масштабу с работами столпов современной науки.
«То, что он делал в Дубне, - это совершенно фантастические вещи, осцилляция нейтрино - это его идея. Будь он жив, он бы получил Нобелевскую премию, я уверен в этом», - сказал РИА Новости академик Юрий Оганесян, который знал его.
«Он был необычайно красив»
Понтекорво родился в многодетной и процветающей еврейской семье, в городе Пизе. В ней было восемь детей, трое из которых впоследствии добились успеха на международном уровне - сам Бруно, его брат Гвидо, который стал выдающимся биологом-генетиком, и Джилло - кинорежиссер, документалист, номинант на «Оскара».
Понтекорво писал, что в школе он учился умеренно хорошо, но «самым важным делом» в его жизни тогда был теннис. Те, кто знал его спустя десятки лет, в числе самых ярких впечатлений о Понтекорво называют его приверженность спорту - помимо тенниса, он увлекался велосипедным спортом, подводным плаванием. «Утром, надев халат и ласты, он выходил на берег Волги, купался даже в довольно холодное время, заплывал далеко», - вспоминает Оганесян.
Вторая черта, о которой упоминают очень часто, - его красота. «Бруно был необычайно красив. Быть может, в нем привлекала удивительная пропорциональность его фигуры. Все у него было как раз в меру, ничего не следовало бы прибавлять или убавлять ни в ширине плеч и груди, ни в длине стройных ног и рук», - писала в своих мемуарах Лаура Ферми.
Она и ее муж, великий физик Энрико Ферми, познакомились с Понтекорво в 1934 году, когда он закончил Римский университет. Понтекорво влился в группу молодых физиков под руководством Ферми, став одним из «ребят с улицы Панисперна», Ragazzi di via Panisperna, в числе которых были Эдоардо Амальди, Этторе Майорана. Именно тогда группа Ферми обнаружила замедление нейтронов - ключевое явление для создания в будущем атомных реакторов.
С ростом антисемитских настроений в Италии Понтекорво перебирается в Париж, где работает в Радиевом институте Жолио-Кюри, занимается исследованием ядерной изомерии. Здесь же он знакомится со своей будущей женой, которая потом родит ему троих сыновей.
По словам академика Семена Герштейна, Понтекорво рассказывал ему, что в этот период, во время войны в Испании, он стал членом подпольной компартии Италии. «Будучи демократом и свободно мыслящим молодым человеком и живя в фашистской стране, он ненавидел фашистский режим, а война в Испании угрожала его распространением», - пишет Герштейн.
Атомный проект
После захвата Франции нацистами Понтекорво перебирается в США, где использует свои познания в ядерной физике для геологоразведки - он разработал метод поиска месторождений с помощью потока нейтронов, так называемый нейтронный каротаж. Затем он оказывается в Канаде, куда его пригласили для участия в создании тяжеловодного атомного реактора, который был одним из элементов британо-канадской программы создания ядерного оружия.
Один из тогдашних руководителей советской разведки Павел Судоплатов утверждал, что тогда Понтекорво передавал ценные сведения об американском атомном проекте, одним из руководителей которого был его учитель - Энрико Ферми.
«Молодой Понтекорво сообщил о феноменальном успехе Ферми (осуществлении первой цепной реакции) условной фразой: «Итальянский мореплаватель достиг Нового Света», - писал Судоплатов в мемуарах. По его версии, «первичная разработка» Понтекорво как потенциального агента была начата советскими разведчиками еще в 1930-е годы в Италии.
Однако считал ли сам Понтекорво себя советским агентом - не ясно. Многие ученые, участвовавшие в Манхэттенском проекте, считали необходимым делиться со своими коллегами, в том числе придерживающихся левых взглядов, сведениями о ходе работы. Известно, что Альберт Эйнштейн предлагал президенту Рузвельту объединить усилия с советскими учеными, чтобы опередить Германию в создании ядерного оружия. Никто не вербовал Понтекорво ни с помощью денег, ни с помощью шантажа.
Возможно, как и многие его коллеги, он считал недопустимым возникновение монополии на ядерное оружие. «Это были коммунисты, которые считали, что нельзя, чтобы одна капиталистическая страна, Америка, имела бы эту дубинку и правила бы миром», - говорит Оганесян.
В конце 1940-х годов Понтекорво получает британское гражданство и начинает работать в Великобритании, в ядерном центре в Харуэлле. В конце августа 1951 года отправляется вместе с семьей в отпуск в Италию, а в октябре исчезает.
Бегство
Пропажа семьи Понтекорво произошла через три месяца после приговора одному из советских «атомных шпионов» - Клаусу Фуксу. Судоплатов прямо заявляет, что бегство Понтекорво было организовано советской разведкой, чтобы предотвратить его разоблачение. «Эта операция нашей разведки успешно блокировала все усилия ФБР и английской контрразведки раскрыть другие источники информации по атомной проблеме, помимо Фукса. По приезде в Союз Понтекорво начал научную работу в ядерном центре под Москвой», - пишет разведчик.
Однако сам Понтекорво ни словом не упомянул о своем сотрудничестве с советской разведкой. Ему не было предъявлено никакого обвинения. По воспоминаниям Лауры Ферми, он никогда не был допущен к каким-либо важным секретным материалам, а в Харуэлле он занимался исследованиями космических лучей и ни в какой секретной работе не участвовал.
«Если Понтекорво был связан с „делом Фукса“, то почему же он так долго медлил со своим побегом - с марта месяца, когда Фуксу уже был вынесен приговор, и до сентября?» - спрашивает Ферми.
По ее воспоминаниям, они с Ферми и их близкие с удивлением обнаружили, что ничего не знали о политических взглядах Понтекорво. «Нам были известны политические убеждения всех наших остальных друзей, и мы могли с уверенностью сказать, как они будут себя вести при тех или иных обстоятельствах. Но о Понтекорво мы ничего не знали. Он был для нас милый „щенок“, страстный любитель спорта и всяких игр, у которого еще сохранились все замашки школьника, участвующего в спортивной команде», - пишет супруга Ферми.
Вокруг самого бегства Понтекорво нагромождено много легенд, где фигурируют корабли, подводные лодки, путешествия в багажнике дипломатической машины.
«Написано много жестокой неправды: на подводной лодке, на каком-то военном катере и так далее. Ничего этого не было. Старший сын Бруно Джиль, которому в момент приезда было 12 лет, рассказал мне следующее. Сначала вся семья самолетом прилетела из Рима через Стокгольм в Хельсинки. Далее на двух автомобилях до границы с Россией, затем поездом в Ленинград», - писал в мемуарах физик Венедикт Джелепов, работавший в Дубне вместе с Понтекорво.
В течение нескольких лет о судьбе Понтекорво на Западе ничего не знали, пока через три года, в 1955 году, он не «всплыл» на пресс-конференции в Москве. Он заявил, что был намерен «выровнять баланс между Западом и Востоком».
Позже ученый говорил о мотивах своего бегства так: «Тогда, как и сегодня, я считал ужасно несправедливым и аморальным крайне враждебное отношение, которое Запад развертывал в конце войны к Советскому Союзу, который за счет неслыханных жертв внес решающий вклад в победу над нацизмом», но нигде не упоминал о связях с разведкой и делом Фукса.
В СССР Понтекорво стал членом привилегированного сословия советских физиков и не испытывал недостатка в признании. Уже в 1954 году он был удостоен Сталинской премии за работы по физике пионов, в 1958 году стал академиком, позже он был удостоен двух орденов Ленина, трех орденов Трудового Красного знамени, Ленинской премии.
Большую часть своей «советской жизни» он провел в подмосковной Дубне, где стал одним из основателей Объединенного института ядерных исследований. Некоторые из физиков полагают, что именно с этим институтом, точнее с перспективой работы на новейшем оборудовании, связаны истинные причины бегства Понтекорво. Дело в том, что в Дубне, в тогдашней строго засекреченной Гидротехнической лаборатории (будущий ОИЯИ), строили самый крупный в мире ускоритель - синхроциклотрон с энергией альфа-частиц 560 мегаэлектронвольт.
«В нашей закрытой жизни он очень выделялся», - вспоминает Оганесян. Он был тогда студентом-дипломником и до сих пор помнит, как Понтекорво - маститый ученый - в дождь подвозил его на своей машине. «Бруно сразу же покорил нас своим внешним обаянием и манерой держаться в обществе», - вспоминает Джелепов.
В Дубне Понтекорво делает ряд работ, связанных с физикой нейтрино, в частности, солнечных нейтрино, исследует рождение пионов, физику мюонов.
Именно в ту эпоху имя Понтекорво появляется как символ «физика вообще» в песне Высоцкого: «Пусть не поймаешь нейтрино за бороду, И не посадишь в пробирку, Но было бы здорово, чтоб Понтекорво Взял его крепче за шкирку!».
До 1978 года Понтекорво был «заперт» в Советском Союзе, хотя даже его младшие коллеги ездили во многие страны. Судя по всему, он не «оторвался» от корней и тяжело переживал разлуку с родиной. Оганесян вспоминает слезы на глазах Понтекорво, когда он рассказывал ему о своей командировке в Италию - в те места, которые он помнил с детства.
Не помогало даже то, что он сам называет себя в то время «фанатичным» и даже «религиозным» коммунистом. «В период… с середины тридцатых годов вплоть до семидесятых мои представления определялись категорией нелогичной, которую я сейчас называю „религией“, каким-то видом „фанатичной веры“ (которая уже отсутствует), гораздо более глубокой, чем культ какой-либо одной личности», - писал Понтекорво.
Он, однако, несмотря на свой «фанатизм», отказался подписать письмо академиков против Сахарова, а после советского вторжения в Чехословакию его взгляды начали меняться. «Тогда, спустя несколько лет, я понял, каким идиотом я был», - сказал он в одном из последних интервью.
В 1978 году, когда у Понтекорво уже началась болезнь Паркинсона, он впервые смог на несколько дней приехать в Италию - в связи с 70-летием Эдоардо Амальди. С началом перестройки ученый смог больше путешествовать, и тогда же его постигло разочарование в коммунистической идеологии.
«Вот простое объяснение для этого: я был кретин. Факт в том, что я мог быть настолько глупым, и многие люди, близкие ко мне, были настолько глупы…», - сказал он в интервью Independent в августе 1992 года, отвечая на вопрос, как случилось, что свою жизнь он посвятил коммунистической идеологии.
«Коммунизм был для меня как религия… с мифами и ритуалами. Это было абсолютное отсутствие логики. Я всегда относился к Сахарову как к великому ученому, я думал, что все дело в его наивности. Это я был наивен», - говорил Понтекорво.
Последний раз он вернулся из Италии в Россию 20 июля 1993 года, затем состояние его здоровья стало резко ухудшаться, и 24 сентября 1993 года на 81-м году жизни он скончался. По завещанию Понтекорво его останки были разделены между двумя могилами - в Риме и в Дубне.
Кто Вы товарищ Бартини?
В 1900 году жена вице-губернатора Фиуме барона Лодовико Орос ди Бартини, одного из богатейших и знатнейших людей Австро-Венгерской империи, решила взять на воспитание трехлетнего Роберто, приемного сына своего садовника.
Супругов ди Бартини связывала взаимная преданность, старинная дружба их родов, общее детство. Но они не любили друг друга. И за это, в чем была убеждена глубоко религиозная донна Пеола, небо покарало их бездетностью. Искупить свою вину они могли, только дав счастье чужому ребенку.
Вероятно, это решение тоскующей донны подкрепилось еще и тем, что малыш был уж очень хорош. Словом, все складывалось, если бы не упрямство садовника. Просьбу хозяев отдать им Роберто он отверг, почему - не сказал. На содержание мальчика и, по-видимому, еще за молчание он ежемесячно получал откуда-то деньги с посыльным, что свидетельствовало о богатстве плативших, или об их сильном желании остаться в тени. Почта не приняла бы перевод от инкогнито.
Тогда жена вице-губернатора поручила частному детективу найти этих людей, чтобы попробовать договориться о Роберто прямо с ними. И детектив поручение выполнил. Но прежде чем доложить о результатах своих трудов, он попросил донну собраться с силами.
Дальше идет совсем уже мелодрама. Изложим ее коротко.
…Ребенок, понятно, внебрачный. Его мать, сирота, жила у родственников, не очень состоятельных, но заносчивых мадьярских дворян, гордых своим происхождением. Грех семнадцатилетней племянницы обнаружился, и разгневанные опекуны увезли ее и держали взаперти, чтобы скрыть позор. При родах она впала в беспамятство, а когда очнулась и немного окрепла, ей сказали, что мальчик умер. В действительности же его тайком отдали в крестьянскую семью.
Молодая женщина не поверила опекунам. Через полгода она нашла сына, уехала с ним к его отцу и в родном городе узнала, что ее возлюбленный женился. На рассвете, положив спящего Роберто на крыльцо дома опекунов, она утопилась.
Мальчика снова отдали тем же крестьянам. А далее судьбе было угодно, чтобы они перебрались в Фиуме, где глава семьи получил место садовника в резиденции вице-губернатора…
Но дальнейшее еще тяжелее, поверьте! Поэтому не оставить ли нам все, как оно есть? Советую… О, хорошо, хорошо, повинуюсь. Видите ли… отец мальчика - барон Лодовико.
Прошу читателей, справедливо ищущих в подобных книгах, прежде всего сути дела, не пропускать эти стороны биографии моего героя. Что было, то было, да и от сути дела они не так уж далеки. Недаром Роберт Людовигович часто обращался к ним и в разговорах на ничем как будто не связанные с этими давними событиями темы. А в письме, которое он назвал «Моя воля», найденном при разборе его бумаг, просит: «Собрать сведения о всей моей жизни. Извлеките из нее урок…»
В ночь с 7 на 8 августа 1941 года авиация Балтийского флота приступила к бомбежкам Берлина.
Первый налет на Берлин - гитлеровцы и не подумали его затемнить - совершили тринадцать дальних бомбардировщиков ДБ-З конструкции Ильюшина с баз на острове Сарема. Налеты продолжались до 4 сентября, до начала крупного немецкого наступления на Моонзундские острова. С сентября в действиях авиации против Берлина и других далеких тыловых объектов фашистской Германии приняли участие новые советские бомбардировщики незнакомого немцам вида. Уже одна дальность их полета с подмосковных аэродромов и обратно - говорила о высоком совершенстве аэродинамической формы и конструкции этой машины. Более полных сведений о ней в то время не имели ни гитлеровцы, ни наши строевые авиаторы. Знали ее только конструкторы, испытатели, командование авиации дальнего действия Красной Армии и личный состав двух полков ВВС.
Но вспомнили тогда, не могли не вспомнить немецкие специалисты, что еще в 1936 году на международной авиационной выставке в Париже они видели советский скоростной самолет «Сталь-7» почти такой же конфигурации. Только не боевой самолет, а пассажирский, но с летными характеристиками, не предусмотренными для машин этого класса (двухмоторных) даже в графах таблицы мировых рекордов: дальность 5000 километров при скорости более 400 километров в час.
Напомню, что мировой рекорд 1935 года, установленный на американском «Дугласе ДС-1», был 272 километра в час. Третья модификация этого самолета, «Дуглас ДС-3», впоследствии около двадцати лет строилась у нас серийно по лицензии под названием Ли-2 и около сорока лет оставалась в эксплуатации. Скорость Ли-2 была повыше, 340 километров. А «Стали-7» - 450.
Этот самолет и его военный вариант ДБ-240 были разработаны в СССР в Опытном конструкторском бюро, которым руководил Роберт Людовигович Бартини.
Среди множества молчаливых свидетелей прошлого в его доме обращали на себя внимание две любительские фотографии над столом в кабинете. Исцарапанные, потрескавшиеся. Их никогда не берегли, возили по всей Европе, по Сибири, и лишь недавно убрали под стекло. На одной был снят молодой гордый барон Роберто в энергичном байроновском полуобороте - беззаботный наследник богатого отца.
В 1922 году в Генуе, во время международной конференции, очаровательный барон умело, в несколько дней, расположил к себе русского князя Феликса Юсупова, савинковца, террориста, одного из убийц Распутина, и помог боевикам компартии сорвать савинковский план покушения на делегатов России.
На другой фотографии - лаццарони (так называют в Италии люмпен-пролетариев) Роберто, на этот раз участник операции боевой группы компартии Италии против дружинников Муссолини.
Деклассированный элемент, жалкий люмпен, не опасный, а скорее даже полезный для нового премьера страны. Хорошая была маскировка, профессиональная, но, в конце концов, полиция напала на след необычного аристократа, то появлявшегося в разных городах, то вдруг исчезавшего.
В 1923 году Роберто Бартини, передали, что он должен уехать в Советскую Россию - без промедления и нелегально, так как фашистские власти установили за ним активную слежку. В Москве его ждет Антонио Грамши, делегат Италии в Исполкоме Коминтерна.
…Фотография из папки «1923 год»: Москва, зима. Старый дом в Мерзляковском переулке. Комнатенка с окном на уровне земли. Обстановка - стол, койка, тумбочка, настенная аптечка, табурет.
Ему 26 лет. Что с ним было - он вскоре изложил в автобиографии, вступая в РКП (б). Родился… Семья… Отец, которого Роберто любил и уважал, как человека прогрессивных идеалов, хотя и непоследовательного в жизни (сановник!).
В 1915 году окончил гимназию. Был призван в армию, кончил офицерскую школу, в 1916 году на русском фронте попал в плен. В 1917 году, в России, стал убежденным революционером. В 1920 году репатриирован в Италию. Из-за своих политических взглядов к отцу не вернулся, уехал в Милан, стал рабочим, был принят в политехнический институт. В 1921 году вступил в компартию, после захвата власти фашистами ушел в подполье…
Решив, что Роберто Бартини будет работать в русской авиационной промышленности, никто
Еще в институте, выполняя учебное задание, он исследовал аэродинамические характеристики разных профилей крыла и убедился, что эти профили надо не подбирать только на ощупь, а определять и профили, и форму всего крыла главным образом расчетами. Математика это позволяет. Тогда крылья будут без чересчур долгих и дорогих проб и ошибок наилучшим образом «соответствовать» обтекающему их воздушному потоку, будут легче рассекать воздух, создавать большую подъемную силу, и скорость, дальность, грузоподъемность, маневренность самолета увеличатся.
В России исследования крыльев Бартини продолжил на Научно-опытном аэродроме ВВС РККА, куда был назначен инженером. Разработанные им профили крыла, а также другие его предложения (новый способ защиты гидросамолетов от коррозии, несколько оригинальных схем летательных аппаратов) высоко оценили специалисты ЦАГИ. При крайней в то время нужде в умелых инженерах, Бартини быстро продвигался по служебной лестнице.
Кажется, не было тогда показателя, по которому бы авиация не развивалась, за исключением одного: почти не росла скорость истребителей. И некоторые специалисты оправдывали этот факт, ссылаясь на четкую теорию, вернее, казавшуюся четкой, и на военный опыт.
Расчетами и практикой было установлено, что конструкция и аэродинамические формы самолетов достаточно хороши и нечего ломать голову над их совершенствованием. Чтобы повышать скорость дальше, оставалось лишь одно радикальное средство - увеличение мощности мотора. Причем расти она должна гораздо быстрее, чем скорость самолета, потому что именно так, с повышением скорости, увеличивается сопротивление воздуха летящему в нем телу. Были вычерчены простые графики - какая нужна мощность мотора для полета истребителя с той или иной скоростью на разных высотах. А чем мощнее мотор, тем он, очевидно, тяжелее, тем больше расходует бензина, масла…
Один из лучших в тот период серийных советских истребителей, И-5 Поликарпова и Григоровича, «давал» всего 260 - 270 километров в час и пробыл на вооружении Красной Армии около девяти лет. Примерно такими же были тогда и лучшие серийные иностранные истребители. Опытный И-8
До 1933 года график изменения максимальных скоростей истребителей получается такой: в первое время после гражданской войны скорость росла, и значительно (за три года - без малого на сто километров в час), а потом почти на десятилетнем участке график идет, можно считать, горизонтально. Повышается, но настолько медленно, что нетрудно представить себе, с какими муками давались тогда конструкторам каждые десять - пятнадцать километров в час. Пять лет, с 1925 по 1930 год, - никакого прироста. В 1930 году - еле заметный прирост, и опять все замерло на два года. В 1932 году - еще километров пятнадцать - двадцать…
К началу 30-х годов мнение авиационных тактиков о скорости изменилось, она перестала считаться второстепенным качеством боевого самолета, тем более истребителя. Но как ее поднять быстро и существенно? На этот важнейший вопрос авиационная наука по-прежнему ответа не давала. Военные же в конце 1933 года категорически потребовали в ближайшем будущем повысить скорость истребителей до 450 километров в час…
Когда конструкторские бюро и заводы авиапромышленности получили это требование, в Управлении ВВС зазвонили телефоны: уж не машинистка ли там напутала, не стукнула ли по четверке вместо тройки? Но Управление стояло на своем. Четыреста пятьдесят! Есть сведения, что наиболее вероятный противник уже приступил к решению этой задачи.
Спор пришлось вынести на расширенное совещание.
Первыми выступили докладчики от промышленности. Их доказательства свелись к сравнению так называемых потребных и располагаемых мощностей моторов. Это было построено по результатам теоретических исследований, испытаний в аэродинамических трубах, сотен, если не тысяч, полетов, а также гонок моторов на земле, в испытательных боксах… Со всей наглядностью было показано, что существующие мощности могут одолеть 350 километров в час, а выше - абсолютная химера, если, конечно, не рассчитывать на мотор, которого пока нет и не предвидится.
Кончили выступать представители Глававиапрома. Что им можно было возразить?
Орджоникидзе насторожился: для чего тогда совещание собрали, людей от дел оторвали, если все ясно и сказать больше нечего?
- Товарищ Тухачевский, вам слово!
- Да, теперь мы, наконец, все поняли, спасибо. Кривые пересекаются… Но, поймите и нас: видите ли, машина-то такая уже построена! Почти такая. И уже летает. Четыреста двадцать километров в час - вот отчет об ее испытаниях в нашем НИИ!
И он передал синюю папку Орджоникидзе.
…А вот сидит, просим любить и жаловать, конструктор самолета - комбриг Бартини Роберт Людовигович!
Эффект был сильный, умел Тухачевский провести «военную игру»… Орджоникидзе, найдя в папке дважды обведенную красным карандашом Тухачевского цифру 420, сказал сердито:
- Кончен разговор! Записываем решение: принять требование товарищей военных…
В 1933 году максимальная скорость истребителей подскочила сразу примерно на сто километров. А дальше, с этой новой отметки, опять на графике скоростей идут прибавления в десять - пятнадцать километров в час, но уже гораздо чаще.
Самолет Сталь-6
В беседе с молодыми инженерами
Сам Бартини обладал удивительным по остроте инженерным зрением, способностью замечать «кирпичные трубы» там, где они вовсе не обязательны, но никому другому почему-то не бросались в глаза, и из вроде бы общеизвестных научных истин делать совершенно неожиданные практические выводы.
Пульсар «Бартини»
В 26 лет он поклялся товарищам по ЦК итальянской компартии, что отдаст жизнь за то, чтобы «красные самолёты летали выше и быстрее, лучше чёрных», и он действительно положил на это свою жизнь. Придите на Введенское кладбище в Москве, это в Лефортово, так называемое Немецкое. Найдите участок 29 - там его могила. На надгробной плите высечены слова его клятвы: так хоронившие увековечили верность Бартини своему кредо…
Эпитафия: «В стране Советов он сдержал свою клятву, посвятив всю жизнь тому, чтобы красные самолеты летали быстрее черных.»
Человек ниоткуда
Тот, кто прочитает о Бартини в Интернете, узнает лишь одну из версий его жизни. Но для её подтверждения вряд ли можно найти документы. К тому же искать их придётся в архивах Италии, Австрии, Венгрии, в бывшей Югославии, Германии, Китае, Сирии, на Цейлоне…
Даже его фамилию пишут то как Орос ди Бартини, то как Орожди. А потом оказывается, что это не просто разное написание, а две разные фамилии - итальянская и венгерская - вроде как по приёмному отцу и по родному.
С февраля 1938-го его пытали в Бутырке: за связь с врагом народа
Под пытками он «признался»: фамилия моего приёмного отца Орожди, настоящего, которого я никогда не видел, - австрийский барон Формах. Фамилия матери - Ферсель…
Однако бывший военпред на авиазаводе в Ленинграде
Но Роберт Людовигович не был замечен во лжи - напротив, все знавшие его говорили: это был человек высокой чести.
В архивах Лубянки дали справку: документы на имя Бартини и соответствующую «легенду» будущий главный конструктор получил перед нелегальной переброской в Союз. Настоящие имя и фамилия - Роберто Орожди. Но в феврале 1938 года чекистами же с Лубянки записана в протоколе его допроса и вовсе третья, австрийская, - Роберто Формах! Голова кругом!
А он продолжал держаться легенды, выданной ему подпольным ЦК компартии Италии. Статью в «
Инженер без… диплома
В его биографии были не просто белые пятна - непонятным было всё до появления Бартини в СССР в сентябре 1923 года. А потом возникали и иные вопросы. По предыдущей жизни было неясно, например, как он мог за два года (от прибытия в Италию в 1920-м до спешного отъезда в 1923-м) окончить авиационное отделение Миланского политехнического института?
Чтобы получить диплом за два года, в Миланском политехе должны были перекомпоновать курсы чуть ли не полусотни дисциплин персонально под индивидуала Бартини. Всё равно за два года ИНЖЕНЕР авиационный даже экстерном не родится.
Нечто подобное имело место с
О нем промолчит в своих мемуарах конкурент конструктор
«Кто вы, товарищ
Он вообще был не особенно откровенным. Жил замкнуто. Даже женившись и любя жену и двоих сыновей, Гэро и Владимира, жил отдельно. К себе никого особо не приглашал. Но кто-то из сотрудников Новосибирского НИИ, где он работал в конце 1940-х - начале 1950-х годов, каким-то образом умудрился побывать в его квартире. «Одна комната сплошь красная, говорят, он в ней заряжается идеями. Другая тоже чудная: на голубом потолке нарисовано жёлтое солнце, на стенах сверху небо смыкается с морем, потом вода до самого дна, там рыбы, ракушки, водоросли - чудеса! Это у него для отдыха…»
«Изобретение колеса» картина
Некоторые исследователи жизни Роберта Людовиговича очень даже убедительно доказывают его «космическое происхождение». Он у них и прототип Друда, летающего «Человека Двойной Звезды» из «Блистательного мира» романтика Александра Грина. Якобы по его подобию создан и Дар Ветер из «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова. (Вообще-то с обоими писателями Бартини был знаком.) Но ведь и Михаилом Булгаковым якобы с Бартини написаны мессир Воланд, взяты некоторые черты для рыцарей Азазелло и Бегемота…
Эти же исследователи из первых букв названий проектов самолётов Бартини составили анаграмму и получили слово… МАСТЕР! Как вам вся эта чертовщина?..
Конструктор или просто гений?
Ахиллесова пята самого Бартини. Одни считали, что это ребячество - сделать прекрасный новаторский проект и бросить его на полдороге. Тянуть с претворением самолёта в металл или не пробивать его в серию
Не дрался за свои проекты столь же интеллигентный Мясищев, у которого дважды забирали ОКБ и проекты, по которым тоже строили свои самолёты другие главные.
А разве не таким был Сухой? Как заметил один специалист, знающий ситуацию во всём авиапроме, Сухому повезло: первым заместителем ему достался В. Иванов, замечательный организатор. Беспартийный Сухой творил прекрасные проекты, а партийный и вхожий во все высокие кабинеты Иванов прекрасно доводил самолёты до серийного производства.
И все трое действительно опережали своё время. И ещё, по классификации Бартини, все трое были «изобретателями, а не приобретателями».
Время Бартини
В одном из лубянских протоколов можно понять, что Бартини работал в Италии над проектом изобретения, настолько важного, что даже просто конструирование самолётов выглядело «уклонением от партийного долга». Речь шла о способе радикального повышения скоростей самолётов и… подлодок!
Некое силовое поле должно было создать «пузырь» разреженной среды, в котором аппарат мог бы развить большую скорость. Таким же образом получить и рекордную дальность, но здесь речь шла о том, чтобы поле частично взяло на себя создание подъёмной силы. Природа поля не объяснялась.
Известно, что Бартини пытался реализовать эту идею в начале 1930-х годов - правда, в чрезвычайно упрощённом виде. Ведь и в экспериментальном истребителе «Сталь-6» перегретый пар нагревал крыло и… снижал сопротивление воздуха. Эффект горячего ножа.
В 1950-е годы «красный барон» просчитывал фантастическую для тех лет конструкцию: сверхвысокочастотные излучатели, вмонтированные в переднюю кромку, «разжижают» воздух перед самолётом - скорость возрастает в несколько раз!
Мыслей у него было множество. Как-то подходит к нему инженер и видит на листке перед главным конструктором набросок: шар, вокруг него тор, а вокруг тора кольца… «Что это?» - «Подводная лодка!»
А его методология прогнозирования? На трёх «транспортных» осях отметил максимальные достижения по скорости, дальности, грузоподъёмности. Получился громадный параллелепипед, в котором каждая из транспортных отраслей занимает лишь небольшую часть. И сразу понятно, куда развиваться, какие виды транспорта и как именно следует проектировать… Оказалось, что наилучшим соотношением характеристик обладают только экранолёты (или экранопланы) с вертикальным взлётом и посадкой.
Этот прогноз исключительной важности развития транспортных средств не утратил актуальности. А тогда, в конце 1960-х, по признанию американских специалистов, благодаря этому СССР лет на 10 ушёл вперёд по части экранопланов, добившись неправдоподобной грузоподъёмности. А сам Бартини кроме экранопланов в 1960 году занимался разработкой проектов монорельсового транспорта на воздушной подушке.
Тот, кому море всегда по колено, - на большую глубину обычно и не заходит.
Каждая идея не нова - потому что вечна.