Разочарованный месяц, недавно бывший луной,
небрежно, невзначай диктует свой настрой.
То блистая звонко в угаре ночи,
то прячась юрко за проседью лесов,
заколдовать меня он, видно, хочет
до тучи в сердце, до вещих снов.
В том сне, на горизонте призрачной мечты,
навстречу мне идёшь, торопишься ты…
по краешку атласно-синего неба.
Твой шёлковый шарф в арпеджио арф
вплетается нежно дугой белоснежной.
Арфы воркуют Сердце тоскует.
Ну, а вдруг — ты не мой, мечты герой?..
Выбор остаётся за теми, кто способен выбирать.
Жизнь, идя своей дорогой,
заплетается в круги.
Тени, тая понемногу,
выключают маяки.
Затуманенной душой
странный шёпот вдруг услышишь
и становиться всё тише
безопасности настрой.
Что там за последнею чертой?..
Сон в тёплой ночи.
Жасминовый мрак.
Вкрадчивый ветерок
разметал кружева окна.
Влюблённая в жасмин луна
колдует сквозь серебряные облака,
укрыв мои печали вуалью тумана
Сплю… Как ни странно.
Умный писатель видит, что о нём ничего не слышно.
Жизнь моя, удивлённый поток десятилетий.
Радужная вечность, наверное, ждёт впереди.
Что судьба до того мне подготовит? Чем ответит?
Может обнаружится просвет?..
А в ответ — изумрудный с неба смех…
А ветра мохнатые шумят,
стелят по земле из ласковых деревьев
нежную зелёную перину
под дугой небесного шатра.,
и баюкают в своих объятьях
всю печаль и сердца, и ума.
А душа хрустально-звонно мчится,
чтобы рассмотреть надежду-небылицу
между всех земных услад,
хочется ей расточать алмазов водопад.
Но когда-нибудь всё ж отсмеются звонкие десятилетья.
И зеркалом отсвечен будет жизни моей всполох.
И вот тогда уж вечность всем ответит,
коли, в конце концов, одобрит смерти шорох.
Возможно, Москва слезам не верит, но есть ли у человечности география?
Когда мы в чём-то виноваты, иль не правы,
а ведь бывает грех, случаются такие ситуации,
бросаемся немедля и охотно
придумывать себе оправдания-абстракции.
Но сколько душу не укутывай «перинами»
красивых, но всё же ложных,
оправданий самого себя,
душа, как та горошина,
спокойно ночью не даёт уснуть,
напоминая истинную суть события.
Отношения любви подобны весам, приходится постоянно соответствовать друг другу, чтобы оставаться рядом.
ножками-стрелочками тикая неумолимо,
вмещая всё в одну неуловимо,
желая продолжения неодолимо.
Но ускользали … мимо.
Мимо.
.
К чему же разрушать мосты, связующие нас друг с другом?..
Ведь это — истинный шедевр духовной архитектуры.
Не лучше ли заранее запроектировать их разводными?..
Развёл — и связи нет. И вроде бы уж меж собою не чужие.
Ведь были состыковки, совпаденья? -
Были,. были.
Всё пытаюсь не споткнуться я,
протягивая к счастью руку,
но почему-то горькое оно
и смотрит безнадежно, близоруко.
А позже убегает по своим делам торопливо-быстро,
чтобы вечером угостить сластями,
чтобы ночь рассыпать искрами.
Ускользающее счастье
лишь оставит томной песни звуки,
и в замедленном ненастье
вскользь напомнит о разлуке.
Мой корабль давно стоит на рейде,
реями качая над волною.
— Эй! Налейте — сволочи — налейте,
а не то поссоритесь со мною!
— Эй! Хозяйка! Что же ты — хозяйка?
Выпей с нами — мы сегодня платим!
Что-то нынче вечером, хозяйка,
на тебе особенное платье.
Не гляди так больно и тревожно,
не буди в душе моей усталость.
Это совершенно невозможно —
даже до рассвета не останусь.
Смит-Вессон калибра тридцать восемь —
друг мой до последней перестрелки.
Если мы о чем-нибудь и просим —
это чтоб подохнуть не у стенки.
Разлетится эхо, эхо, эхо.
Эй вы чайки — дурочки — не плачьте!
Это задыхается от смеха
море, обнимающее мачты.
Сорок тысяч бед за нами следом
ходят словно верная охрана.
Плюньте — кто пойдет на дно последним —
в пенистую морду океана!
Не боюсь оказаться в глупом положении, опасаюсь выйти из него в одиночестве.
Игрушечная любовь…
Сломалась, заболела кукла —
не мудрствуя, ничуть не сожалея, — отложил.
Завидел новую, нарядную, блестящую, —
и тут же прежнюю, и некогда любимую,
так вовсе напрочь позабыл.
Глаз загорелся — заинтересовался.
Вдоволь ею натешившись, - уже и наигрался.
Мой друг, а ты не заигрался?!.
Лишняя капля добра не переполнит чашу моря доброты,
оно, за этим вслед, из берегов не выйдет.