навеет ветер музыку родную,
из счастливых, светлых дней,
нет я не плачу, я не прячу
своих немеркнувших огней.
растает на щеке снежинка,
превратится в росу иль слезу,
и жизнь моя на картинке
оживет, и значит я живу.
живу тобой и дышу тобой,
не мной расписанной судьбою,
может где-то пропаду иль сгину,
никому не оставляя боль.
В нашей жизни все напасти
Словно в школе дважды два:
Самой малости для счастья
Не хватает нам всегда.
Предположим, ты приезжаешь в Германию, в какой-нибудь Аугсбург или Майн,
говоришь им «где туалет?» и «который час?»,
а больше не можешь сказать ни слова - проклятье не понимать
тебя повсюду сопровождает, смеется из-за плеча.
И дышишь с ним, ходишь, разглядываешь витрины и номера,
объясняешься жестами, умеешь понять, о чем
тебе машет немец, чилиец, турок, индус, араб -
какая, в сущности, разница, - даже черт.
Речи не разобрать - ни говора важных дам,
ни болтовни мужчин, что в словах легки.
Первым делом ты идешь с ними пить, а там -
вдруг повезет и развяжутся языки.
Страх в чулане запирается на засов -
каждый божий день вытягиваешь билет,
и этот экзамен длится не пять часов,
а намного больше месяцев.
Может, лет.
Как-то утром - гутэн морген, весна и синь,
разливает солнце по стеклам горячий пунш, -
ты выходишь, останавливаешь такси,
шутишь с водителем, легко называешь путь.
И проходит вдруг косноязычная эта боль,
черт молчания от звука дрожит внутри.
И тогда ты говоришь ему: «Viel Erfolg».
«Уматывай в свое прошлое», - говоришь.
отец,
я снова напишу,
хотя уверен - не доставят.
марать бумагу о слова,
наверно, у меня нет права,
но все же хочется мечтать,
что будет время для ответа,
и ты найдешь мое письмо
в бескрайнем ворохе
конвертов.
отец,
у нас идет война.
лицо ее мне не знакомо.
едва не каждый здесь, в строю,
уже заранее надломлен.
в них, точно в старом сундуке,
так много прошлого и пыли,
что удержаться наверху
им не позволят
даже крылья.
казалось бы, один язык,
и понимать друг друга можем,
но почему-то каждый раз
все вылезают вон из кожи:
едва я дам им, что хотят,
немедля требуют другое
и в этой вечной беготне
никак не обретут покоя.
им кажется, что тот покой
хранится лишь на Эвересте,
а в их убогом городке,
где нет ни совести, ни чести,
где даже солнце из-за туч
выглядывает как-то хмуро,
за счастье нужно заплатить
большой засаленной
купюрой.
отец,
они еще добры -
способны чувствовать и верить,
с надеждой смотрят в лучший мир,
любви распахивают двери,
но выступают против тьмы
опять-таки довольно странно…
с таким успехом можно рис
мешать в котле подъемным краном:
в борьбе с жестокостью и злом -
пойти и осудить соседа,
с невежеством - кричать в статьях,
что книжек не читают дети,
от голода - повесить в сеть
два фото тощего котенка,
а ведь, казалось бы, верней -
купить хоть раз коробку с кормом.
отец,
не знаю, как тут быть…
наверно, все идет, как надо?
а я что?
верю в чудеса,
таскаюсь с прозвищем «горбатый».
упрятать крылья под ремни -
согласен, было очень глупо…
но людям ведь не объяснишь
того,
что не купить
за рубль.
Пирожок, за пирожком,
скоро стану колобком,
и, когда я округлюся,
я в нору к лисе вкачуся,
шобы с ней, в который раз,
нам Шекспира отыграть,
пусть попробует она
помолиться на слона…
Качают время полюсы Земли,
Земля меняет времени окраску,
и в каждый день, как временнАя сказка
она качает наши души - корабли…
Засыпет снегом, подарив усталость,
то злой метелью заморозит нос,
и намекнет, но не на то, что Вам осталось,
скорей на то, что быстро пронеслось.
Дата рождения шестьдесят девять. Цифра смешная, но я уж привык. Тем, кому двадцать, можешь поверить, кажется, что я обычный старик.
Чередовались провалы с удачей, в калейдоскопе событий и стран… Мама моя, вот считает иначе. Думает, что до сих пор я пацан.
Только живёт в моём сердце надежда, мой неизменный по жизни девиз: я нахожусь где-то между. Я между. Как-то добрался, да так и завис.
Семидесятые. Маленький мальчик. Маленький домик, увитый лозой. Маленький город. Деревья. Вокзальчик. Лето, жасмин и дорога домой.
Я самый маленький, и самый главный. А надо мною плывут облака. Бабушка вышла, захлопнула ставни, по телевизору
Я в этом мире хочу разобраться. В нём столько много, чего только нет! Мам, родила ты меня в девятнадцать, значит тогда тебе двадцать пять лет.
Семидесятые! Песни горласты. На паровозах -качества знак. А на трибуне лидер бровастый вешает звёзды себе на пиджак.
Может сегодня звучит это странно, воспоминания эти, как дым. Помню, как жили ещё ветераны.
Нынче мне больше немного, чем им.
За короля и ферзя гибнут пешки. Сторож Михеич, простой человек. Только безногий. На старой тележке, с орденом в лацкане, курит «Казбек».
Космос советский! В морях ледоколы. Красные флаги средь горных седин. Семидесятые. Средняя школа. Средняя школа номер один.
Папа красивый, на велике «Спутник». Ленин рукою указывал путь. Тикали часики, дни и минутки.
Восьмидесятые. Вырос чуть-чуть.
Девочки выросли, как и мальчишки. Но как всегда дефицит колбаса. Как я любил олимпийского мишку, что на шарах улетал в небеса!
Олимпиада! На Спасской куранты. Праздник, салют! Пионер, будь готов! И я впервые попробовал «Фанту» и «Пепси-Колу», напиток богов.
Дальше всё шло переменно и с крапом. Дедушка умер. Ворвалась беда. И я увидел, как плачет мой папа. Больше не видел уже никогда.
Восьмидесятые. Кадры с экрана. Как эпитафия чьей-то судьбы. Восьмидесятые. И из Афгана грузом двухсотым летели гробы.
Стали кривее пути и дороги. Чаще по два покупались цветы. Парень с района Степанов Серёга мне улыбался с могильной плиты.
О коробок зажигаются спички. Курим в курилке. Молчим в тишине. Жмут сапоги и сержантские лычки, жмут, как Серёге когда-то и мне.
Я не могу рассказать вам о службе, не потому, что сказать мне нельзя. Дружба была. Настоящая дружба. Это не мало, поверьте, друзья.
Впрочем, не важно. И можно не верить. Только осенней прохладной порой шёл я на дембель -восемьсят девять. Поезд плацкартный. Вернулся домой.
Стал я взрослее душою и ростом. Стал я уверенней, всё ни почём. Тихо подкрался к стране девяностый. И перестройку сулил Горбачёв.
И закрутило в едином порыве, танки в Москве, и Макдональдс в Москве. Вскрылись проблемы и вскрылись нарывы. И заметало, как ветер в листве.
Доллары съели десятки и трёхи. Рынки на площади, битвы братков. И в МММ шли несчастные лохи, чтоб оказаться в стране дураков.
Всё по понятиям, очень конкретно, словно сжимая очерченный круг, песню про Родину с ленты кассетной пел с придыханием Юрий Шевчук.
Всё продаётся на всём белом свете. Хаты, машины, должник и холоп. Бабы и шмотки. Жвачка и дети. И за сто баксов- контрольный и гроб.
Проданы верфи, заводы и дамбы. Освободились. Лишились оков. Только Серёжа жуёт свою «Мамбу», только пиздит Леонид Голубков.
Обе чеченские. Центр излома. Как апогей окровавленных дней. Лето. Басаев воюет с роддомом. Против беременных. Против детей.
Впрочем, всё это ужасно не просто. Впрочем, претензий практически нет. Старшая дочка в конце девяностых, в самом конце, появилась на свет.
Всё пережили, не став, впрочем, чище. Лишь облака, бороздящие высь. Кончился век. Ярко цифры «две тыщи» иллюминацией в небе зажглись.
Мы изменились. Другими не будем. Реки, как воды в сплетении лет. Мимо бежали события, люди. Средняя дочка родилась, привет!
Воспоминания ровно, пунктиром. Тихим безветрием или, как шквал. Ельцин сказал всем в российских квартирах, что он уходит, и что он устал.
Новое царство и новые гимны. Тихий полковник с улыбкой врача. Но мы всё также воздушно- наивны. А в триколоре цвета кумача.
Так же бодрят нас экранные фразы, и обещанья в предвыборный срок. Платим за деньги мы нефтью и газом. Тот же Кобзон, «Голубой Огонёк».
Новые войны и новые тёрки, лозунги старые- «Не посрамим!». И по разбитой дороге «шестёрка» едет с наклейкой «Вперёд! На Берлин!».
В моде попса. Интернетские битвы. Меньше хороших, красивых стихов. И в телевизоре хором молитвы, чтобы отвлечь от реальных грехов.
Но средь событий на этой планете, что нам судьба, как сюрприз припасла, осенью как-то рождается третий. Сын между прочим. Такие дела.
Кстати, на этом не ставил я точку. И предвещая ответ на вопрос, лучшим подарком ещё одну дочку как-то весной один аист принёс.
Где-то весна, у меня скоро осень. Правда. Иллюзий практически нет. В мае исполнится мне сорок восемь! Мама, ты слышишь меня или нет?
Только частенько мне снится, что тучки в небе высоком июльского дня. И ты берёшь меня, мама, на ручки. Просто берёшь ты на ручки меня.
Я белобрысый. И вкусная каша, ту, что сегодня терпеть не могу. Маленький мальчик. Зовут меня Саша. Сны эти, мама, в душе берегу.
Дата рождения шестьдесят девять. Цифра смешная, но я уж привык. Тем, кому двадцать, можешь поверить, кажется, что я обычный старик.
Чередовались провалы с удачей, в калейдоскопе событий и стран… Мама моя, вот считает иначе. Думает, что до сих пор я пацан.
Тысячи букв. Телефон, телеграмма. Только запомните эти слова: люди, пожалуйста, слушайте маму.
Мама всегда, безусловно, права.
Никто не знает наперёд,
Кого и с кем судьба сведёт:
Кто будет друг, кто будет враг,
А кто знакомый, просто так,
Кто осчастливит, кто предаст,
Кто отберёт, кто всё отдаст,
Кто пожалеет дел и слов,
А кто разделит хлеб и кров.
С кем можно всё, до простоты,
А с кем и не рискнёшь на «ты,
Кому-то сердце распахнёшь,
А перед кем-то дверь замкнёшь.
В кого-то веришь, как в себя,
Кого-то терпишь, не любя,
С одним и в горе хоть куда,
С другим и в радости беда.
Никто не знает наперёд,
Что нас на белом свете ждёт:
Кого блистательный успех,
Кого позор за тяжкий грех.
Всю жизнь везение-одним,
Боль и страдания-другим.
Одним-за правду вечный бой,
Другим-и ложь сама собой.
Так и живём мы на земле
И в благодетели, и в зле.
Грешим на молодость, порой,
На обстоятельства и строй.
Чужим ошибкам счёт ведём
И лишь своих не признаём,
Друзей обидеть норовим
И непростительно язвим.
Молчим, когда пора кричать,
Кричим, где надобно молчать,
Святынями не дорожим.
А перед серостью дрожим.
Лелеем собственное «я»,
То обвиняя, то кляня,
Исходим в вечной суете,
Глядишь… и мы уже не
Никто не знает наперёд,
К чему всё это приведёт.
А жизнь уходит, между тем,
Частично или… насовсем.
Вместе-это не обязательно взявшись за руки идти в ногу. Вместе можно быть и на расстоянии. Вместе можно быть, даже не встречаясь неделями и месяцами.
Умом блистающие перцы,
забыли об образовании сердца,
и это вовсе не смешно,
душе, товарищи - темно!
- Что ты ищешь?
- Мгновения, которые стоят того, чтобы жить!!!
Личность - очень странное явление. Человека нельзя всегда судить по его поступкам. Он может соблюдать закон и всё-таки быть негодяем. Он может преступать закон и всё же быть прекрасным. Он может быть дурным, никогда не делая ничего дурного. Он может согрешить перед обществом, и всё же этот самый грех может быть проявлением его превосходства.
Не гонись ты за тем, кто ни разу за целые сутки не узнал, что ты поела, чихнул ли сегодня твой суперкот, и какой плотности колготки ты надела в такую погоду. Твой мужик всегда, всегда будет в курсе твоей жизни. Всегда.
Есть такая женская забава - ждать мужика. Или звонка от него, или сообщения, или письма, или или или.
гори оно все красным пламенем,
и дружба, и любовь, и мосты,
все будем там, за палисадником,
и дружба, и любовь, и мы.