Отдать дань прошлому легко:
Закрой глаза,
И ощути, что под рукою -
Небеса.
Дотронься нежно, очень нежно,
Словно дам
Лишаешь вечером одежды
И стыда.
По нитям прошлого незримо
Проведи
И ощути, как тяжелеют
На груди
Тобой несказанные «здравствуй»
И «прости»;
Твои шекспировские страсти,
Глупости.
Теперь, когда ты их увидел
Как маяк,
Вздохни поглубже и сожми
Скорей кулак.
Представь, как корчится, как рвется
И горит
Чудовище твоих эмоций,
Демон рифм.
Теперь спокойно пепел по ветру
Развей
И покорми его остатком
Голубей.
Когда ты их из-под скамейки
Шуганешь,
То наконец-то своё '"завтра"
Обретёшь.
Не выдержу. Не по силам. Не по зубам.
Восемнадцать «не» оттягивают карман,
С каждым новым ты становишься будто пьян,
И врезаешься носом в землю.
И опять подниматься, себя собирать в кулак,
И идти, на одну фразу как на маяк
Равняться, губами чеканя в такт:
Я меньшего не приемлю.
Если дальше - пустыня, заброшенный город и-
Ли даже море без лоскутка земли
А ты - в той глуши, где не идут корабли -
Барахтайся до победы.
Есть там тот самый Господь или же нет -
Тебе пред собой держать суд и иметь ответ.
Допустим, пройдет твоя почти сотня лет
И ты окажешься где-то,
Где кроме тебя и памяти - пустота.
Ты будешь гордиться тем, что тогда не встал,
Позволил нелепым «не» занять пьедестал,
Переломил свой стержень?
Плюнь сам же себе в лицо и ударь поддых.
Жизнь любит испытывать сильных и молодых!
…А знаешь что? Пока ты дочитывал стих,
Уже одним «не» в коллекции стало меньше.
Отец, прости, что к тебе пишу,
Хотя я истины не нашёл.
В коробке разума белый шум,
Вокруг годами дурное шоу.
Я долго плыл по твоим морям,
Касался гор и точил ножи.
Я жил не то что бы очень зря,
Но вроде как и совсем не жил.
Тебя я, в общем, не заслужил.
Но и молчания не заслужил.
Ты дал мне Слово своё как дар,
И я глаголил его, как мог.
Садясь в дешёвые поезда,
Сбивая в кости остатки ног,
Язык сбивая о твердость душ,
О глупость разумов в крошку - свой.
Я ждал: однажды к тебе приду,
И ты позволишь войти домой.
Не то чтоб прямо вот как герой.
Пускай хотя бы не как чужой.
Но то ли люди крепки, как сталь,
Но то ли я не хорош как сын,
За годы здесь я, увы, не стал
Ни им своим, ни тебе своим.
Стихом моим не зажечь сердец,
Слова мои утекают в твердь.
Я столько падал уже, отец,
Что стыдно в небо твоё смотреть.
И я не стал бы, но вот тут как:
Во всем на свете твоя рука.
Отец, я больше не жду побед.
Упрямство голое - моя сталь.
Мы все зачем-то нужны тебе.
И я, наверное, неспроста.
И все, наверное, неспроста.
Все камни эти, что ты бросал.
Но, падре, слушай… Я так устал
Опять проигрывать небесам!
И без камней твоих здесь бедлам!
Приди сюда и попробуй сам!
Но хуже, знаешь, всего одно.
И ты за это меня прости.
Чтоб это вот передать письмо,
Мне нужно к зеркалу подойти.
Как просто было бы все свалить
На то, что кто-то мне недодал.
Но я себе - и перо, и лист.
Я Бог, я раб, я есть «нет» и «да».
Эх, если б ты. Но здесь только я.
Прости меня.
И вдруг ты испарилась; тебя нет.
А я, в тебе нуждаясь как и прежде,
Ищу хотя бы волос на одежде
Или ладони слепок на окне,
Или твой запах, терпкий и восточный.
Или - безумный! - звук твоих шагов…
Нет больше. Я признаться не готов,
Что без тебя до искры обесточен.
Куда ты спряталась? В какие игры ты Со мной сыграть решила? Не согласен!
С тобой вдвоем - хоть танго в волчьей пасти!
Но без тебя - движения пусты.
Но без тебя вселенная - пустыня.
Слоняюсь, как юродивый, кричу
Без звука, обращаясь к палачу
Незримому: «Верни хотя бы имя!
Верни меня, я где-то, где она!
Создай меня обратно, заклинаю!»
Но крик внутри гортани снегом тает,
Льдом покрывая всю ее до дна.
И вот когда разбита вся посуда,
Я слышу голос среди вечных зим:
«Ну что ты? Я ходила в магазин.
Уже вернулась.
Кофе будешь?»
Буду.
К цыганам уйти. Босой.
Назваться, к примеру, Эйшой.
И имя носить, как шали -
Цветная свобода дней.
По жизни наискосок,
По полной - ни грамма меньше
Любить. Будто не мешают
На свете чужие мне.
Резьбою вардо покрыть,
А в косы запутать ветер.
По слову старой шувани
Учиться смотреть судьбе
В глаза. И увидеть Крым
Весенним. И там заметить
Насколько бессильны страны
Присвоить землю себе.
Бессмысленно солнце красть.
Оно никому не дастся.
Оно отдается всем,
Без платы и без вранья.
И здесь бесполезна власть
Любого людского царства.
Но каждый бедняк - богатый.
И каждый себе судья.
К цыганам уйти. Искать
Свои коридоры истин.
И каждый ответ знаком,
И каждый похода стоит.
И мимо отвесных скал,
Идти, чтобы к морю выйти.
И чувствовать так легко,
Как будто не знала боли.
И заново в чудеса
Поверить. Так интересней.
Придумать себе грехи
И сделать, пока не поздно.
И если стихи писать,
То не стихи - а песни.
И если писать стихи,
То не для людей, а звездам.
У меня, говорит, депрессия.
Я обдумала все и взвесила.
Там, на улице, страх и месиво
Под ногами. И я в тоске.
Я молчу и держусь внимательно.
Я послал бы к чертовой матери.
Я бы вышел и встал на паперти,
Если было бы только, с кем.
У нее ведь есть я, но хватит ли Нас двоих против всех проблем?
У меня, говорит, две личности.
Я-один не люблю публичности.
Я-вторая желаю дичи, но Стираю животный рык.
Я молчу и готовлю брокколи.
Я хочу, чтоб меня не трогали.
Вот о соли. Ее не много ли?
Я далек от ее игры.
Она ходит вокруг да около.
Все мы мечемся до поры.
У меня, говорит, нет стимула.
Я, наверное, перекинула
Все желания на любимых, но Куда мне теперь идти?
Я молчу и ищу гостиницу.
Можно в Вену, а можно в Винницу.
Был бы ветер - а лодка двинется.
Каберне Совиньон, прости?
Я готов посетить и Ибицу,
Чтобы ей показать пути.
У меня, говорит, есть мании,
Страхи, паника; расставание -
Это больно. Я буду ранена.
Май? Апрель? Или даже март?
Я молчу. Ни на что не сетую.
Я люблю ее, и поэтому
Просто жду - вот наступит лето, и Будет музыка и Монмартр…
Может кончиться, как куплеты, и Медицинский ее азарт.
Я вчера приобрел уникальное средство от скуки:
В черном корпусе - время по баснословной цене.
Ты схватила запястье; и я, чтоб не предали руки,
Сжал их плотно в кулак и застыл, как солдат на войне.
Я всегда был глухим; я всегда измерял все глазами.
Я не слышал других, я пугался касаний чужих.
Ты держала запястье худыми своими руками
И одним этим жестом меня уличала во лжи.
Я хотел иметь власть над минутами. Одержимый,
Прятал в стрелках часов беспомощность пред тобой.
И я ждал новый день, пока старый проходит мимо
Вереницей шагов по жизненной мостовой.
Но не властен над временем тот, кто неладен с рассудком.
Ты взяла меня за руку - и вспело в груди, как гимн:
Я могу быть другим в каждом новом календаре суток,
Но появишься ты - и я снова останусь твоим.
Если это - не сон, если сон - не то самое чувство,
О котором поют с первобытного солнца времен,
То я даже не знаю, как это назвать.
Ты - искусство.
Ты - искусство во мне, я тобой изнутри заклеймен.
Стрелки тикают тихо, и ты добавляешь молчанья.
Я готов лезть на стены и там оставаться пятном.
Мы друг другу никто, и никем мы друг другу не станем.
Допивай уж свой виски.
Уже новый день за углом.
В маленькой комнате, набитой людьми,
Оставь вискарь - по счету четвертый.
Выйди на улицу; к улице голову подними,
К заснеженной улице голову подними,
К одинокой улице голову подними
И отправляйся к черту.
Вот она, здесь, загадка людскому уму:
Как вороны превращаются в провожатых?
Как столы и стулья трансформируются в тюрьму?
Как громкая музыка трансформируется в тишину?
Каким, черт возьми, способом и почему?
Черти не виноваты.
Выходи из комнаты, уходи в леса, в горы, ложись на дно,
Дыши воздухом, цветные пилюли храни на блюде…
А ты знаешь, я видела как-то в одном кино,
В старом, давно забытом уже кино,
В общем-то бесполезном таком кино…
Когда черти злы, они посылают к людям.
МО И ШТОРМ
Штормовое предупреждение в Рапи-Но.
Старый Мо откладывает в сторону домино.
Старый Мо открывает тихо свое окно.
За окном ветер воет бешено во всю глотку.
Старый Мо медлит только миг, а потом идет,
Не слушая, что ему шелестит народ:
«Мо, послушай, Мо, ну ты же не идиот,
Мо, поставь обратно старую свою лодку!»
Мо смеется, Мо, кажется, просто сошел с ума.
В такую погоду у Титаника треснет корма.
А у лодки Мо от лодки - одна длина.
Спустя столько лет все станет одним лишь звуком.
Мо спускает корыто на воду и встает.
В это сложно поверить, но, кажется, он поет
И прежде чем спуститься на гордый борт,
Подает и жмет всем на пристани руку.
Лодку Мо бросает с пристани на Гольфстрим.
Лодка Мо - как щепка, Мо в ней совсем один,
Голова его - словно в рамочке из седин.
Мо молится. Соль слизывает с ладоней.
«Если есть ты там - в небе, в церкови, под землей,
Если ты - с рогами, с нимбом над головой,
Если ты хоть что-то можешь - то будь со мной.
Будь со мной - давай хотя бы вдвоем утонем.»
Мо не страшны грозы и бури: он даже рад,
Что решил наконец-то тихий покинуть сад,
Что сейчас он - эксцентричен, аляповат
И стихии подан как псу бычья кость на блюде.
Мо боится другого: перед глазами дом.
На столе - одна ложка с единственным котелком,
А посуды в доме - ведь на полсотни персон!
Мо не помнит, когда к нему приходили люди.
И страшнее, чем эти волны и соль в глаза,
Каждый вечер, ложась в кровать, просить небеса,
Чтоб у соседа слева закончился вдруг бы са-
Хар или соль, в общем, что-то пришло в негодность…
Ничего нет страшнее, чем не существовать совсем
За пределами своих собственных голых стен,
И себя убеждать аргументом, что кровь из вен
Придает тебе хотя бы отчасти плотность.
Мо вздыхает и крепче держится за края.
Он как будто в детстве; он как будто варяг,
У него корабль - картонка, кирпич вместо якоря,
.Лодка Мо начинает трескаться в водовороте.
Мо сухие губы растягивает в мотив.
Ему снова двадцать: он молод, горяч, строптив,
Этот Мо настолько чертовски сейчас красив,
Что сам Океан усаживается напротив.
А где-то на оставленном берегу
Молодая девушка, готовящая рагу,
Вздрогнет, каплю крови снимая с губ,
И с коротким криком выронит полотенце.
Задрожит над водой тонкий прозрачный нерв.
Рыбаки и спортсмены, до лодочки не успев,
Наблюдают, как Мо тянет простой припев,
И на тот свет отправляется вновь младенцем.
Не бойся двадцать первого, миссис.
Консервы не прячь на беду в сарае.
Я - твой карманный ручной апокалипсис,
О котором не знают индейцы майя.
Не бойся вспугнуть поворотом темы,
Не отводи глаза интуитивно.
Я - коллекционный послушный демон,
И мне от себя уже стало противно.
В крыльях - кости и пол процента пера.
Нимба над маковкой - не найти.
Я - твой хранитель в шкуре от Цербера,
И мне никуда уже не уйти.
Не кричи, что глаза мои стали другие,
Что синяками покрыты плечи,
Я - под контролем твоим стихия,
Хочешь - стихи, а хочешь - увечия.
Закрой меня крышкой, носи в кармане,
Любое желание рублю на корню.
Я - твоя личная буря в стакане.
И вреда тебе не причиню.
Летела птичка вдоль дороги
И засмотрелась в небеса,
Внизу дома и лес убоги,
Вверху белеют облака.
Лазурно, чисто и красиво,
Как в сказке, всё не описать,
На землю глянула тоскливо,
Решила к солнышку слетать.
На небо быстро устремилась,
Её всё манит луч и свет,
За облаками очутилась,
А солнышка всё так и нет.
Менялось птички настроение,
От радости какой-то до тоски,
Снижалось так же и давление,
Дыхание сжимало, как тиски.
Вмиг стало мокрым оперение,
Обмякли крылья, камнем в низ
Запомнятся мгновения,
Не сбылся маленький каприз.
Летать дано ей от рождения,
В просторах видимых,
На нужной высоте, но Захотелось птичке приключения,
Лететь на солнце
К не понятной красоте.
Люди из СССР верили… долго верили своим шутам… пока в стране не осталось денег…
Говорят, что смотреть надо правде в глаза.
Но, поскольку, смотреть ей в глаза неприятно,
То зачем же так мучить себя - непонятно.
Лучше ввысь поглядеть. Там небес бирюза.
Если лезть на рожон, приставая к судьбе,
То она объяснит без лукавства и фальши,
Что покамест цветочки, а ягодки дальше.
Ну и пусть она держит сие при себе.
Ну кто не плакал по ночам?
Все плачут - взрослые и дети,
Всем трудно жить на белом свете:
И слабакам, и силачам,
И тем, кто мал, и кто велик,
И старику, и балеринке,
И даже тоненькой былинке,
Что будет смята через миг.
Ты либо добейся,
Либо добей до конца.
Либо согрейся,
Либо не трать моего тепла.
Либо останься,
Либо уйди навсегда.
Только не майся
И не трать мое время зря.